Интерпретация и перевод: задачи читателя

Les langues imparfaites en sela qui plusiers, manque la suprme

Тема насилия и его преодоления становится всё более актуальной в научной среде за последние несколько месяцев. Отчасти, это стало реакцией на политический заказ, попыткой ответить на вопрос о мотивациях насилия агрессии, с другой стороны, попыткой теоретического осмысления самого феномена насилия как продукта мировой культуры, который стал так очевиден для повседневной жизни современного человека.

Занимаясь достаточно продолжительное время теорией и практикой переводов, можно сказать, что проблема перевода и чтения рождается как проблема религиозная. Именно необходимость комментариев и переводов Священного писания становится основанием для теоретического осмысления феномена перевода как репрезентация взаимодействия знаковых реальность в сознании переводчика.

Несомненно, что перевод в той или иной форме существует так же давно как существует язык. Поэтому не удивительно, что в истории философии онтология и герменевтика часто оказываются взаимосвязанными 1. Перевод в онтологическом смысле может пониматься как процесс взаимодействия языка внешнего мира с естественным языком человека. Формирование языка представляет собой создание особой знаковой реальности, которая, по выражению Ф. де Соссюра, обозначает предметы внешнего мира. Знак рамках подобного структуралистского подхода является лишь замещением, лишь означающим (signans) вещи, знак представляет собой материальный предмет, который отсылает зрителя (читателя, наблюдателя) к некоторому означаемому (signatum). Знак является лишь в связи с некоторой реальностью, в понимании структурализма, он полагает и констатирует некоторую реальность, основывается на ней, в этом смысле, не является самодостаточным феноменом.

В то же время, знак представляет собой форму искажения действительности, так как не демонстрирует её, а лишь указывает на неё, само означаемое не является частью означающего, они строго разделены. Более того, по мнению де Соссюра, связь означаемого (signatum) и означающего (signans) немотивированна 2, то есть осуществляется лишь по воле автора. Именно это строгое разделение означающего и означаемого в семиотике дало основания для лингвистического разделения плана содержания и плана выражения.

В философии постструктурализма знак трактуется уже не как форма замещение объекта, а напротив, как форма «неналичия объекта». В рамках данного подхода, знак замещает не нечто означаемое, а маркирует (и даже манифестирует) его отсутствие. Уже самим тем, что знак указывает на нечто внешнее (на объект реального мира) по отношению к нему, уже самой формой своего указания, знак являет не-наличие объекта. Знак является манифестацией отсутствия вещи, её не-явленности. Таким образом, знак для постструктурализма не является означающим в классическом понимании де Соссюра, тем означающим, которое относится к чему-то реальному, как его репрезентант, но напротив, знак сам обладает реальностью. Знак является самодостаточным и существует не в силу того, что относится к реальному означаемому, которое и является источником его существования, хотя бы и произвольно, немотивированно, для постструктуралистской мысли знак является относительно самодостаточным онтологическим (а не только лингвистическим) образованием. Относительность этой самодостаточности определена тем, что знак мотивирован уже не означаемым и зависит не столько он объективной реальности, сколько находится во взаимоотношениях с другими знаками, то есть, мотивирован реальностью текста. По мнению Жака Деррида, «письмо — это констатация отсутствия вещи, одновременно и зло, и благо» 3.

Таким образом, проблема перевода ставится как проблема философская, а именно, каким образом связаны означающее и означаемое. В более широком смысле, следует ответить на вопрос, является ли означаемое реальным источником для означающего (на чём настаивает структурализм), иными словами, что есть вещи сами по себе (чистые смыслы), а слова, описывающие эти вещи в разных языках тождественны между собой. В данном случае, важно не то, как говорится, а непосредственно сам предмет (смысл) разговора, который должен быть очищен от специфики языка. Так, скажем, структуралистами считается, что национальной спецификой, отличающей «word» от «parola», можно пренебречь. Следовательно, переводчик должен обратиться (вернуться) к самим вещам, первоначальным по отношению к языку. В. Беньямин иллюстрирует данный структуралистский подход: «Ведь картине не важен зритель, симфонии безразлична аудитория, а поэме — читатель» 4.

В рамках другой традиции, означаемое определяет означающее, то есть та национальная специфика, которой предлагали пренебречь структуралисты в пользу чистых смыслов вещей, как раз и оказывается основанием любой вещи. Слово всегда принадлежит определённому культурному контексту, формируется и функционирует в рамках данного контекста. Вне этого культурного контекста, слово теряет свою специфику, следовательно, прерывая связь с языковым контекстом, теряется и смысл. Именно национальная специфика (или дух нации, о котором писал ещё фон Гумбольдт) и формирует вещи. Постструктуралисты полагают, что вне этого культурного контекста нет и самих вещей, нет «чистых» вещей самих по себе, так как вещи и реальность вообще формируются конкретным языком. Вещи (точнее представление о вещах) в данном случае является вторичным по отношению к языку. Реальность также является продуктом языковой среды, следовательно, и понятие о «чистоте» вещей, к которым предлагают вернуться постструктуралисты, является продуктом определённой культурной среды. Так, например, понятие о чистоте смысла вещей, созданное английским языком, не тождественно понятию о чистоте смысла вещей, как она понимается в рамках итальянского. Но это не значит, что постструктурализм признаёт принципиальную не-переводимость текста, напротив, признаётся возможность не перевода с языка на язык, а адаптации смысла, то есть создание нового смысла в языке, на который переводят, в связи (или по мотивам) оригинального текста. Переводчик выступает в данном случае уже интерпретатор и автор. Действительность, по мнению постструктуралистов, такова, что чистый язык (Reine Sprache), о котором писал В. Беньямин, не существует. «Иначе оставалось бы только изолировать этот «чистый язык», и работа переводчика (даже текстов Шекспира) могла бы быть выполнена компьютером» 5.

Таким образом, перевод представляет собой форму насилия, так как вынуждает либо заниматься поиском «чистых» смыслов (тем самым, искажая национальный характер текста), либо заставляет переводчика заниматься индивидуальным творчеством на языке А по мотивам произведения на языке В, что также не совпадает с задачами переводчика. И первая и вторая стратегии вынуждают переводчика искажать (т.е. насиловать) оригинальный смысл, пытаясь либо понять универсальную (над-языковую и до-языковую) суть, очистив текст от национальных специфик, либо интерпретировать, тем самым, авторизовав (присвоив) переведённый текст.

В этом смысле герменевтика как наука о насилии над текстом является порождением исключительно европейской культуры, уходящей корнями в еврейскую религиозную традицию, где интерпретация и адаптация сакрального текста в конкретным условиям жизни, является необходимым элементом религиозной жизни еврейской общины 6. Роль интерпретатора в данном случае возлагается на раввина, который должен давать ответы на реальные жизненные вопросы членов общины, основываясь на текстах Торы.

Интерпретация в данном случае является таким же насилие по отношению к тексту, как и перевод. Трактовка является переизложением (Umdichtung), если использовать выражение Вальтера Беньямина, а, следовательно, также как и перевод является продуктом изнасилованного (Durchwaltet) языка. Если не углубляться в проблемы герменевтики, то можно констатировать, что в любом случае, интерпретатор (как и переводчик) ориентируется не на исторический срез языка (который нуждается в специальной языковой реконструкции), как называет его Ролан Барт, то есть тот смысл, который вкладывал в текст сам автор, а напротив, основывается на собственном, то есть современной культурной и языковой ситуации 7. Этот транс-исторический срез текста всегда является ориентированным на будущее, в то время как историческое (авторское) понимание текста может лишь воспроизводиться в той или иной степени (в зависимости от читательского спроса), но остаётся всегда непостижимым (не реконструируемым в полном объёме). Это положение, применённое к проблеме перевода, является одним из вариантов известного принципы Эко-Барта о смерти автора. Смерть автора в данном случае понимается именно как нетождественность исторического (авторского) и транс-исторического (читательского) уровней текста, а именно как принципиальную смысловую незавершенность текста, так как читательский спрос всегда определяется только настоящим культурным положением, которое постоянно изменяется, не подчиняя при этом «внутреннюю логику свободного ядра текста» 8, о котором пишет М. Бахтин. Поэтому Р. Барт ведёт речь именно о транс-историческом уровне.

Итак, обнаруживается смысловая неоднозначность знака, что можно понимать и в духе постулата Эко-Барта как значение, постоянно становящееся в процессе чтения. Взаимоотношения с другими знаками текста в большей части определяются не автором (как и смысловое содержание всего текста), то есть они не детерминированы историческим уровнем текста, а становятся в чтении, в читательском настоящем, то есть принадлежат транс-историческому уровню текста.

Таким образом можно говорить о (про)явлении смысла, которое также зависит от культурного положения читателя и определяется читательским спросом. В этом случае мы можем говорить, что любой текст является потенциально бесконечным в прочтении, следовательно, семантически незавершённым, вместе с тем, он является частью культурного положения читателя, обладая протяжённостью не только в авторском измерении, но и в читательском.

Текст как становление смысла, как процесс, включён не только в корпус авторского наследия, но также становится частью культурного положения читателя, следовательно, семантика текста изменяется в связи с прочтением в рамках читательской идеологии. Текст, также как и знак, не имеет завершенности и становится тождественным лишь в связи с другими текстами, составляющими культурное положение читателя. В строгом смысле, без читателя нет и текста (последний становится лишь в связи с читателем), читатель в данном случае также может пониматься как некоторое сочетание текстов. Таким образом, читатель и текст есть две взаимо-определяющие, взаимо-проникающие и взаимо-образующие структуры. Текст, прочитанный в рамках читательской идеологии приобретает своеобразное (читательско-авторское, так как читатель в данном случае выступает и как автор) толкование лишь в своём отношении к другим текстам, составляющий корпус читательской-авторской идеологии.

Перевод является насилием над смыслом потому, что основная проблема переводчика залючается именно в поиске адекватных структур языка, с которого он переводит, в языке, на которой осществлеятс этого перевод. Об этой проблеме адекватности перевода пишет в одном из эссе У. Эко: «Работа переводчика основана на методе проб и ошибок и сродни тому, что случается на восточном базаре, когда вы покупаете ковёр. Торговец просит 100, вы предлагаете 10 и, после часа торговли, сходитесь на 50» 9. Именно благодаря существованию этой неизбежной проблем любого переводчика, мы и можем говорить об авторском характере перевода. Однако с другой стороны, переводчик точно также принадлежит языковому пространству, как и любой другой писатель.

В конечном счёте, именно поиск адекватности и составляет основную проблему переводчика, в этом смысле перевод является не столько насилием над смыслом оригинального текста, сколько насилием над авторским началом переводчика. С одной стороны, переводчик органичен оригинальным языком, на котором написан текст, с другой стороны, он ограничен языком, на который осуществляется перевод. В данном случае переводчик в принципе не может занять нейтральной позиции для поиска так называемого «чистого» смысла, не связанного с конкретной языковой структурой того или иного языка или с авторским стилем. Переводчик изначально подчинён власти языка, пытается ли он преодолеть культурную специфику языка, следуя стратегии структурализма, либо, интерпретируя оригинальный текст, занимается авторским творчеством, как советует постструтурализм, либо пытается найти компромисс между двумя этими стратегиями. В любом случае, работа переводчика — поиск компромисса (между языками, между стратегиями, между культурами и эпохами, между автором читателем), который осуществляется благодаря насилию над оригинальным текстом 10. Перевод всегда не тождественен оригиналу, но только благодаря смысловой адекватности, вернее авторскому представлению об этой адекватности. Если использовать слова Деррида, то можно сказать, что перевод является способом производства различий (diffèrence), в данном случае языковых. Именно поиск различий, не стремление сделать перевод как можно более близким оригиналу, а работа по поиску своеобразия в языке, на который осуществляется перевод, составляет сложность работы и определяет мастерство переводчика.

Перевод представляет собой особую форму игры, которая заключается в поиске адекватности, умении адаптировать (что невозможно без искажения оригинала), тем не менее, представляет собой своеобразную форму творчества. Игра с адекватностью, которая определена культурным и языковым положением переводчика, и представляет собой смысл перевода.

Примечания
  • [1] Ferrari-Bravo, D. Geometrie della parola nel pensiero russi tra '800 e '900. Pisa: Edizioni ETS. — 2000. — p. 90
  • [2] Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. - М. — 1977. - С. 101
  • [3] Деррида Ж. О грамматологии. - М.: Ad Marginem. - 2000. - С. 412
  • [4] Беньямин В. Задача переводчика (Перевод Антоновского А.) // Философско-культурологический журнал "Z". М.: МГУ. - 2000, № 3. - С. 126
  • [5] Эко У. Другое имя для розы. (Перевод Ольшанского Д.А.) // Философско-культурологический журнал "Z". М.: МГУ. - 2000, № 3. - С. 138
  • [6] Ольшанский Д.А. Перевод и мировоззрение как религиозные проблемы. // Вопросы филологии, методики преподавания иностранных языков и страноведения. Выпуск IV. Великий Новгород. - С. 116 - 123
  • [7] Barthes R. Critique et verite. - Paris. - 1966
  • [8] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. - М. - 1986. - С. 301
  • [9] Эко У. Другое имя для розы. (Перевод Ольшанского Д.А.) // Философско-культурологический журнал "Z". М.: МГУ. - 2000, № 3. - С. 138
  • [10] Ольшанский Д.А. Межкультурная коммуникация: насилие перевода. // Коммуникация: теория и практика в различных социальных контекстах (Коммуникация - 2002). Сommunicating Across Differences. Материалы Международной научно-практической конференции. 3 - 6 июня 2002, Ч. II, Пятигорск. - 2002. - С. 12 - 14

Добавить комментарий