Музыкальное становление как формирование новой парадигмы культуры

Музыкальное мышление, как и философия, ориентировано на осмысление наиболее общих вопросов бытия, выраженных бинарными сопоставлениями, типа: бытие — небытие, жизнь — смерть, добро — зло, воля — судьба. Это является основанием анализа музыки как особой формы мышления, описываемой языком философских понятий. Музыка как самое нематериальное и временное искусство, по мнению А.Ф. Лосева, отражает сам процесс становления. «В становлении нет таких изолированных точек, которые, однажды возникнув, так и оставались бы все время неподвижными, устойчивыми и не подлежащими никакому исчезновению» 1. Процесс «раскрытия» через музыку феномена сознания и времени описывал Э. Гуссерль 2.

В XX в. самым выразительным музыкальным жестом, своеобразным символом совершенной музыки становится ТИШИНА. В начале века Ф. Бузони писал: «Что в нашем нынешнем музыкальном искусстве более всего приближается к его первоначальной сущности, — это паузы и ферматы (…) Напряженная тишина между двумя фразами, сама становясь музыкой в таком окружении, дает нам предчувствовать нечто большее, чем может дать определенный, а потому и менее пластичный звук» 3.

В музыкальном искусстве перманентно проявляется «дополняющая» функция культуры. Музыка XX в., безусловно, отвечает на «вызов», брошенный ей цивилизацией, которая превращает произведения искусства в ходкий товар. Потому «Новая музыка», истоками которой, безусловно, явились произведения Р. Вагнера, демонстративно стремится обращаться к подсознательному или сверхчувственному ее восприятию.

Содержание «художественного опуса» представляет собой символическую форму, которая претендует на создание новых смыслов через невыразимое. В искусстве XX в. закрепляется обозначение произведения искусства, даже непроцессуального, выраженное в понятии «opus». Опус обозначает «творение», «созидание» — внутренний процесс. Опус — всегда на грани искусства (выраженного в знаках, «ставшего») и жизни (как вечного становления). «Опус» революционного авангардного произведения имеет не столько материальную цену, сколько является свидетельством творческого акта. Взор вопрошающего направляется на видение мира через медиума — художника. Истина есть сокрытие (Хайдеггер), потому рационализация чужда истинному мышлению. Искусство не творит мир, а делает его видимым, слышимым, иногда осязаемым. При этом, полностью мы никогда не можем «овладеть» произведением искусства, так как оно до конца принципиально не постижимо. Кроме того, наше вовлечение в «художественный акт» делает зависимым его от наших ценностей. Произведение искусства в этом плане всегда уходит от «реципиента».

Подлинные ценности художественного «дополняются» выраженным, Логосом. Способ выражения себя через понимание, интерпретацию, аннотацию, комментарий является также «свидетельством приобщения» к бытию. Так, можно рассматривать программные манифесты Художников как попытку понятийного, рационального «дополнения» к выраженному иррационально. Но для этого необходимо, чтобы и процесс «объяснения» невыразимого походил либо на творческий акт (исполнение), либо сам представлял собой нечто типа художественного произведения.

Метод отображения реальности путем «копирования» ее внешних форм является методом «потакания» публике, и потому это ложный путь. Отказ от любого изображения натуры провозглашается путем истинного искусства, призванного «поднимать» массы. Художник отходит от воспроизведения земного, мирского и через «пересказ», чужую речь раскрывает «вторичность» знаков-симулякров музыкального искусства.

Музыкальное искусство демонстрировало, аналогично философии, отражение историзма в ряде направлений, типа: полистилистика, неоклассицизм, модерн, неофольклоризм и т. д. Казалось, что создать новый стиль или мышление уже невозможно. Постепенно «авторский стиль» и «чужой стиль» (цитата) меняются местами. Цитата начинает как бы «управлять» автором. Текст «подчиняет» автора своей логике. Единственная роль современного художника заключалась в том, чтобы уметь понимать «знаки» различных культур — стилей и пользоваться ими в своих произведениях.

Если западная философия постулировала выработку элитарным искусством своеобразного анти — мира, то русская философия стремится добиться создания соборной культуры в преодолении «высокой» культуры (романтической) и «низкой» (народной) в создании своеобразного гипертекста. Главными устоями новой эстетики послужил тезис о «размытости» плотной, земной, мировой плоти и создание нового «Космоса».

Момент диалога-синтеза народной и романтической культур общества отмечен появлением потока юмористических произведений. Характерно, что смена художественных направлений и стилей в искусстве всегда сопровождается моментами деформации прежнего стиля, что внешне проявляется в появлении множества произведений юмористического русла. Моменты «юмора» читаются как отклонения от «классического» содержания художественной формы, иными словами, несоответствие формы и содержания. Стиль воспринимается как формула, гештальт; попытка его изменения — становление нового «знака» в искусстве.

Так, карнавальное, смеховое начало, по существу, является попыткой «ответа» ставшему, умершему обществу и его культуре. Оно привносит оживление, связанное с вечной стихией жизни. Особенно в переломные эпохи рационализированное мышление мало пригодно, поэтому возникают попытки переосмыслить серьезное, важное, посмеяться над самим собою, «переиграть» прошлое. По существу, это ритуальный возврат искусства к своим первоистокам.

Диалектику от трагедии к комедии можно назвать становлением идеи общества и его культуры. Феномен трагического, как считают современные западные философы Доменак и Макс Шелер, составляет фундаментальную структуру Вселенной, понимая под Вселенной, прежде всего, внутреннюю реальность человека 4. Если греческая трагедия приводила человека к крайнему пределу, называемому Богом, то современная трагедия возвращает человека к самому себе. Ситуация рубежа веков показывает сильнейший кризис осознания человеком себя как сущего.

Знаменательно, что в начале века, в противовес официозу в русском искусстве проявился такой большой интерес к «лубку», ярмарочным, балаганным представлениям, приему «театра в театре» и т. п. Главными героями этих произведений становятся поэт, клоун, скоморох. Иными словами, это уход от динамического движения цивилизации к остановке и переходу к некоему внутреннему развитию. Явление архаизма в искусстве проявляется в отказе от традиций и норм всех профессиональных стилей. Это, в свою очередь, ведет к бессознательному следованию архаичным схемам мышления. Отсюда большая страсть к воскрешению ритуальных действ, обращение к мертвому, отжившему языку, апеллирование к совместному действу. Основным музыкальным признаком архаизма можно считать обращение к фольклору.

Для рассмотрения соотношения роли традиции в истории искусства большой интерес вызывает явление неоклассицизма. Неоклассицизм выходит на новый уровень понимания традиции. «Интересы неоклассицизма уходили сквозь классицизм в эпоху высокого барокко, в эпоху великого стилистического брожения, смешения полифонической и гомофонной манер, эпоху промежуточных форм и свободного формообразования» 5. Так, неоклассицизм демонстрирует попытку возврата к культуре «дионисийского» типа с ее смешением формообразующих и стилевых норм.

Игрок неоклассицизма — человек, понимающий смысл мира (романтические притязания) и принимающий этот мир в согласии мрачного и светлого. В связи с тем, что неоклассицистское произведение апеллирует как к «народному», так и к «романтическому» пласту культуры (профессиональным стилям), его «игровая структура» может определяться несколькими типами бинарных отношений.

Наиболее простой из них возникает при ситуации, когда условная «речь» героев наполнена явными и скрытыми цитатами из «текстов» различных культур. В таком случае мы как бы узнаем о духовном мире героя через его речь, которая в значительной степени зашифрована, условна. Причем, в этом случае могут быть следующие варианты цитирования:

  • материально-текстовая цитата;
  • концепционная цитата или квазицитирование (стилизация).

В первом случае цитата выступает в роли символа, структуры с заданным значением.

Второй вариант более сложен: объектом имитации становится не целостная структура, а ее элементы, которых оказывается достаточно для того, чтобы у слушателя восстановилось целостное представление о стиле. Цитата или квазицитата здесь выступают в качестве структуры, узнавание или понимание которой возможно при условии владения языками разнообразных исторических музыкальных стилей. Второй метод можно уподобить явлению аллюзии, которая, по выражению А. Шнитке, проявляется в «тончайших стилистических ассоциациях на грани цитаты, но не переступая ее» 6.

В реализации метода стилизации принцип цитирования распространяется на структуру текста в целом. Объектом имитации становится вся система организации текста в целом. В результате цитата и собственный стиль меняются местами. Включение цитаты — своеобразного знака другой поэтической культуры — создает своеобразный «диалог», а при наличии многих цитат — «полилог». Полилог возникает в полистилистическом произведении, где автор «играет» со «знаками» различных культур.

Таким образом, язык становится предельно условным, происходят переключения из одного модуса условности в другой — то есть осуществляется «игра с концепцией». Игра с концепцией — высший тип художественной игры, которую представляет неоклассицизм. Это новый миф, созданный автором, так как язык его сюжета работает на самом высоком семантическом уровне. Таким образом, вырисовываются три возможных уровня цитирования в языке неоклассицизма:

  • Текст с элементами вкрапления условного языка в речь условных героев;
  • Игра с концепцией, где язык предельно метафоричен;
  • Новое содержание или концепция, наложенные на заданную игровую структуру (мифа) или вновь созданный миф.

Если для первого случая определяющим является авторский стиль, для второго — элементы авторского стиля и «полистилей» примерно уравновешены, то в третьем случае на уровне языка эти «пласты» слиты в единое целое.

Неоклассицизм является итогом исторического отбора, «подведением черты» музыкально — творческих усилий начала века. С другой стороны, неоклассицизм вырисовывается как новый виток спирали в развитии музыкальной культуры. Он объединяет в себе черты дионисийской и аполлонической культуры, воспроизводит монологическое излияние автора и диалог ценностей разных музыкальных эпох.

Рассматривая неоклассицизм как одну из игровых систем XX в., мы ставим его в ряд прогрессивных явлений века. Как говорил Г. Гессе, «у совершенной музыки есть свое основание. Она возникает из равновесия. Равновесие возникает из правильного, правильное возникает из смысла мира» 7.

Явление музыкального неоклассицизма показало пути своеобразного разрешения проблем «исчезновения смыслов». Неоклассицизм «примирил» современность с достижениями всех предыдущих эпох, создав в произведении знаковую систему, язык которой работает на самом высоком семантическом уровне. Постижение его требует овладение багажом художественных эпох прошлого. По существу, явление музыкального неоклассицизма продемонстрировало вечный алгоритм художественного моделирования действительности.

Музыка как универсальная логическая система показывает то единое, что объединяет нас со многими культурами. Фундаментальная основа мировидения — архаические схемы мышления — проявляется с новой силой в музыке XX в. как в России, так и на Западе. Возрождение архаичных пластов в музыке является проявление дионисийских тенденций культуры. Воспроизведение ритуальных действ, «хождение по кругу» на различных уровнях формы, олиготонный характер мелодики (короткие варьирующиеся попевки), репетитивная ритмика, использование древних «магических» ладов — все это придает музыке статус заклинания, мистического действа. Музыка воспринимается как часть Универсума. Явления неофольклоризма, воспроизводя через музыку акт «вслушивания» человека в себя, отражают новое мифологическое мышление современного человека. Традиционные культуры, типа русской, отожествляют жизненные процессы человека с витальными ритмами Универсума. Возвращение к имманентным чертам архаической культуры передает стремление к «оживлению» российской цивилизации.

Народная и профессиональная культуры традиционно соотносились, соответственно, как культура устной и письменной традиции. Устное воспроизведение в музыке предполагает вариативность исполнения, использование унифицированных мелодико-ритмических оборотов, малое количество звуков в мелодике, настойчивое повторение оборотов. Существенна и вера в то, что музыка — еще и действо, событие, которое должно приобщить окружающих и исполняющих к сакральному действу. Повторение этих «ритуалов» многими поколениями, изустность традиции (в толковании о невозможности зафиксировать священное знаками письма) придает фольклору статус магической первоосновы жизни.

Поиск новых смыслов накануне развития новой цивилизации сопровождается «прислушиванием» к гласу поэта. Поэт, певец, в мифопоэтической традиции персонифицированный образ сверхобычного видения, обожествленной памяти коллектива… Поэт — посредник не только между прошлым и настоящим (темпорально), но и между тем царством и этим (локально). В этом смысле он подобен шаману. Двуприродности поэта соответствует и владение им сакральным языком. Поэтому появление большого художника сопровождается непониманием и неприятием его массой. Но для русского общества более типично представление о поэте как о хранителе коллективной памяти народа. Потому особенно живучим оказывался всегда пласт народной культуры.

Художники часто «предвосхищают» новую идею в своем творчестве задолго до того, когда она сможет «реализоваться» в социуме. Гений искусства часто осмысливается как «проводник» божественного начала, провозвестник будущего. Отсюда убеждение, что истинный художник, как и новое прогрессивное искусство, остаются неминуемо непонятыми большинством современников, ибо говорят символическим языком будущего.

В моменты наибольших сгущений противоречий в культуре происходит либо переход на новый уровень развития, либо, замыкаясь на себе, противоречия приводят культуру в кризисное состояние. Попытка разрешить кризис — посмотреть «на себя» с другой стороны. Это заставляет ум, который еще не определил новую систему мышления (кодирования информации), оперировать противоположными понятиями. «Диалектика» сонатно-симфонического принципа развития материала в музыке органично подвела к новому художественному мышлению XX в.

В наше время начинает стираться различие между «полярными» некогда философско-эстетическими антитезами, как «реальность» и «идеал», «природа» и «искусство», «массовое» и «индивидуальное», «гармония» и «ирония», «правдивость» и «условность», «интуиция» и «рефлексия», «миф» и «документ», «вещь» и «слово», «образ» и «понятие». XX в. впервые определил имманентную суть культуры как принцип диалога культур-«знаков». Не случайно, по М. Бахтину, два типа культуры — «народная» и «романтическая» — сосуществуют на любом историческом этапе. Но если ранее эти культуры рядополагались, то в нашу эпоху они проникают одна в другую, формулируя новую ментальность. Как для сознания на любых его уровнях требуется наличие другого сознания, так и культура — это борьба двух начал. Поэтому с необходимостью возникает проблема ассимиляции «чужого» языка в «свой».

Язык как форма общения наделяется множеством разноречий. Семантическое пространство новой формирующейся культуры должно быть «открыто для всех». «Чтобы завладеть чужим сознанием, слово должно многократно увеличить свой семантический потенциал, по сравнению со словом, которым обмениваются единомышленники» 8. Потому элитарная и поп-музыка «перетекают» одна в другую, национальная музыка «растворяется» в интернациональной (как тенденция).

Состояние «речи» на переходных периодах культуры подобно сознанию человека, который не знает себя и свое место в мире, он вслушивается во все голоса, представленные ему внешним миром. И хотя в музыке — кажимость вавилонского смешения стилей, на самом деле — это ситуация «немоты». Человек, художник слышит голос «других», но сам себя он не осознает. И в этом — глубочайший трагизм рубежа веков. Наряду с новым языком, семантически закрепленные законы жанров, равно как и полифонические приемы развития языка, способствуют диалогу со слушателем. Процесс разъединенности прошлого с настоящим, парадоксальность ситуации нашего времени М. Цветаева чувствовала так:

Я — есмь. Ты — будешь. Между нами — бездна.
Я пью. Ты жаждешь. Сговориться — тщетно.
Нас десять лет, нас сто тысячелетий
Разъединяют. — Бог мостов не строит 9.

Фольклорная логика придает произведению черты универсальности, поднимает сюжет на уровень мифа. Подобная «открытость интерпретаций» в музыке делает ее «открытой» другим национальным краскам, стилям: любой символ в тексте создает предпосылки для развития диалога, полилога. Кроме того, мифологичность музыкального языка делает музыку любой национальной культуры интернациональной. Это служит большему взаимопониманию и диалогу цивилизаций. «Музыка напоминает миф, подобно ему, она преодолевает антиномию исторического, истекшего времени и перманентной структуры» 10.

Музыка — это абстрактная система, построенная на чередовании противоположностей и сходств. Она оказывает на слушателя двойное воздействие: меняет соотношение внешнего и внутреннего «Я» и «Другого во мне» через слияние, сопереживание, интерпретацию: момент рационального постижения переходит на уровень чувственной и телесной субстанции. На основании сказанного о том, что музыка представляет собой некий миф, можно утверждать, что она призвана возвращать человеку утерянную цивилизацией гармонию.

Культура, находясь всегда на «границах», помогает человеку понимать другие ценности. Музыка, во многом изначально лишенная «национальности», еще более приближает человека одной цивилизации к пониманию других, «…музыка — глубже всего, что она в нас рождает; не простое — сложнейшее и тончайшее в нас побуждаемо ей…музыка — глубже даже законов, нам данных в словах; она есть закон внутри нас нашей вечной свободы; и речь — порождение ее» 11.

Примечания
  • [1] Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991. С. 323
  • [2] Гуссерль Э. Собр. соч. Т. 1. Феноменология внутреннего сознания времени. М., 1994
  • [3] Бузони Ф. Эскиз новой эстетики музыкального искусства // Зарубежная музыка XX века. Материалы и документы. М., 1975. С. 29
  • [4] Domenach J.-M. Le retour du tragique. P., 1967. P. 14
  • [5] Смирнов В. Возникновение неоклассицизма и неоклассицизм Стравинского // Кризис буржуазной культуры и музыка. Вып. 2. Л., 1967. С. 141
  • [6] Шнитке А.Г. Парадоксальность как черта музыкальной логики Стравинского // И.Ф. Стравинский. Статьи и материалы / Сост. Дьячкова Л. — М., 1973. С. 390
  • [7] Друскин М. Игорь Стравинский. Л., 1974. С. 90
  • [8] Эпштейн М.Н. Парадоксы новизны: О литературном развитии XIX XX вв. М., 1988. С. 34
  • [9] Цветаева М. Стихотворения. Поэмы. Драматические произведения // Сочинения: В 2-х т. Т. 1. М., 1980. С. 112
  • [10] Леви-Стросс К. Сырое и вареное // Семиотика и искусствометрия. М., 1972. С. 28
  • [11] Там же

Добавить комментарий