И.Кант на рубеже традиционной и нетрадиционной метафизики

В настоящее время не требует доказательства тезис о том: что классическая немецкая философия все ее представите ли имели в своих системах мощную метафизическую составлявшую, если определить метафизику, в духе Канта, как познание сверхчувственного. Вопрос, в принципе, в том как понимать это сверхчувственное. Традиционная метафизика полагала в основу своих онтологических конструкций некоторую неизменную основу — субстанцию, которая, не будучи определяема ничем, сама определяет тем или иным способом (в зависимости от понимания философа) все отношения реальности. Метафизик же доложен тем или иным способом интуитивно или дискурсивно схватить эту основу.

И. Кант, как человек определенной страны и эпохи, получил в наследство мощную метафизическую традицию, которую он называл «старой метафизической школой»,имея в виду философские идеи Г.-В. Лейбница и Хр. Вольфа. Отталкиваясь от этой традиции, он противопоставлял себя ей, выдвигая новый подход в познании сверхчувственного, некоторую гипотетическую «новую школу метафизики». Это было лишь предположение кенигсбергского мыслителя, но теперь очевидно наличие глубоких метафизических идей у И.-Г. Фихте, хотя бы в его поздний период, так и у Ф. Шеллинга, Гегель уже в своих ранних работах полагал, что «Задача философии — конструирование абсолютного в сознании». Не подлежит сомнению то, что и современная философия не может обойтись без метафизических проработок.

В данной небольшой статье затронуть метафизическую проблематику хотя бы в классической немецкой философии в целом не представляется возможным, поэтому внимание будет обращено на Канта, как некоторую переходную фигуру от традиционной к нетрадиционной метафизике. Существует несколько работ Канта в названии которых фигурирует либо термин «метафизика», либо прилагательное «метафизические», соответственно, в них и рассматриваются конкретные метафизические проблемы. Метафизику как целое Кант исследует прежде всего в работе «О вопросе, предложенном на премию королевской берлинской академии наук в 1791 году: Какие действительные успехи сделала метафизика в Германии со времен Лейбница и Вольфа? » (в дальнейшем -»О вопросе…») . Он даже противопоставляет ее метафизике нравов: «…под метафизикой подразумевается только теоретическая наука, или., как ее еще называют метафизика природы, поэтому переход ее к сверхчувственному следует понимать как продвижение к совершенно другой науке,а именно морально — практической науки разума, которой называют метафизикой нравов. Это было бы отступлением в совершенно другую область…». Поэтому в данной статье будет обращено внимание прежде всего на эту работу Канта. Хотя надо заметить, что, во-первых, у самого мыслителя происходит перекрещивание сфер метафизики природы и метафизики нравов. И, видимо, прав Ю.Н. Давыдов, который корреспондирует социологические идеи Канта с его пониманием Природы. При этом слово Природа Давыдов пишет с большой буквы. (Когда мы в русском языке имя нарицательное пишем с большой буквы, то подразумеваем у него некоторую превосходную степень.) Природа с большой буквы — это уже не просто предмет опыта, а нечто большее. По Канту, человек как существо обладающее свободой воли не может быть достоверно познан в виде результата творения другого существа. Он скорее понимается как произведение действий Природы. Уже в дальнейшем Фихте попытался выделить нечто универсальное, характерное и для природы и для нравственности.

Делая критический разбор метафизических идей Лейбница Кант обращает основное внимание на анализ метафизического смысла закона достаточного основания, поскольку, именно этот закон позволял Лейбницу, как он полагал, сказать нечто новое по сравнению с Аристотелем в истолковании связи мира чувственного и мира сверхчувственного. Для Канта неприемлем чисто логический, спиритуалистический характер закона достаточного основания, он требует осмыслить и причинно-следственные отношения. В своей идеи монады Лейбниц полностью рационализирует понятие субстанции, Кант же в понятии вещи в себе эту спитритуалистичность снимает. Кант, конечно, не отвергает закон достаточного основания, но полагал, что только с его помощью невозможно решить проблему континуума. То, что кантовское понимание вещи в себе соотносится с понятием субстанции, бесспорно. Как отмечает П.П. Гайденко.: «Вещь в себе есть не что иное, как существенно преобразованное Кантом центральное понятие западно-европейской онтологии, понятие субстанции…». И далее Гайденко. уточняет: «Кантовская вещь в себе — это лейбницевы неделимые субстанции, ставшие однако недоступными человеческому познанию». Эта недоступность, надо заметить, существенным образом трансформирует характер этой кантовской субстанции (хотя ее познать и нельзя).Она делается темной, массивной, является источником пассивности в человеке и характеризуется морально-отрицательно. Кант пишет: «… Лейбниц создал из всего так называемого метафизически дурного в соединении с добрым мир, состоящий только из света и тени, не принимая в соображение, что для появления тени в пространстве должно быть налицо тело, следовательно, нечто реальное мешающее свету проникать в пространство. По его мнению страдание имеет своим основанием только отсутствие удовольствия, а порок — только отсутствие добродетельных побуждений, покой движущегося тела — отсутствие движущей силы; т.к. на основании одних лишь понятий реальность =а может быть противопоставлена не реальности = в, а только отсутствию /реальности/ = 0. При этом не принимается в соображение, что в созерцании; например, во внешнем априорном созерцании, а именно в пространстве, возможно противопоставление одного реального (движущей силы) другому реальному, а именно движущей силе в противоположном направлении. Аналогично этому во внутреннем созерцании могут быть связаны в одном субъекте противоположные друг другу мотивы, а опознаваемым a priori следствием этого столкновения реальностей может быть отрицание». Таким образом получается, что вещь в себе, не имея спиритуального характера, выступает как бы одним из полюсов сверхчувственного мира. И в определенном смысле Кант более традиционный метафизик даже чем Лейбниц. Но в его метафизических воззрениях есть и другой полюс — нетрадиционный. Моральный закон и свобода с другой стороны представляют собой сверхчувственное, хотя и не есть вещь. Л.А. Калинников выделяет три смысла понятия вещь вы себе: 1) вещь вообще, как средство аффицирования нашей чувственности; 2) бог и бессмертная душа — спекулятивные телеологическая и психологическая идеи; 3) это понятия бога, свободы и бессмертия души как постулаты практического разума. При этом, по существу, Калинников приходит к выводу, что первый и третий смыслы понятия вещи в себе друг другу противоречат: «отсюда можно сделать заключение, что вещь в себе в этом третьем значении,… выходит за пределы вещи в себе как средства аффицирования нашей чувственности…». Далее. Моральный закон и свобода выступают в сознании субъекта как факт.(Вопрос о соотношении морального закона и свобода как фактов у Канта недостаточно прояснен поэтому требует отдельного исследования и обсуждения. Но эта проблема выходит за рамки данной статьи).Понятие факта Кант определяет достаточно однозначно, как термин: «Предметы для понятий, объективную реальность которых (посредством чистого разума или на опыте, в первом случае из их теоретических или практических данных, а в одоих случаях через посредством соответствующего им созерцания) можно сказать суть факты (res facti)».

Отличие традиционного и не традиционного аспектов метафизики у Канта состоит в том, что предметом первой является субстанция, а второй — отношение. Он называет ее третьей практически-догматической стадией метафизики, противопоставляя ее лейбницианской теоретически-догматической стадии Для нетрадиционной метафизики моральные законы, свобода являются исходными, аналитически первыми сверхчувственными идеям,и их невозможно представить субстанционально — а только функционально. Конечно, слово нетрадиционная, как отрицательное понятие, не очень подходит. В нетрадиционном подходе есть своя традиция, возможно, начиная с логоса Гераклита. Но его логос темен и традиция более периферийна.

Что является исходным моральный закон или свобода у Канта, видимо, совершенно однозначно не трактуется. В «Основах метафизики нравственности» акцент сделан скорее не моральный закон, а в более поздних работах ярче выделен приоритет свободы: «Моральные законы открыли в человеке сверхчувственное, а именно свободу…». Причем заметим, что Кант говорит о моральном законе и моральных законах. Видимо, моральный закон как базисное отношение один, но для специфического вида конечных разумных существ он может выявляться в различных формулировках категорического императива.

Представление о боге как существе основываются на моральном законе и есть лишь человеческие представления. впоследствии Фихте станет рассматривать бога в виде чистого отношения, как ordo ordinans. Соответственно, возникает проблема познания этого сверхчувственного. Суть специфики человеческого познания состоит в том, «что касается человека, то всякое познание его состоит из понятия и созерцания». А это значит, что и сверхчувственное отношение должно быть представлено в созерцании. Кант выделяет два способа связи понятий и созерцаний — прямой и не прямой. Прямой — это схематизм — он в данном случае не подходит. И непрямой — символизация. Она «…есть необходимое вспомогательное средство для понятий о сверхчувственном, которые, собственно, не могут быть изображены и даны в каком-либо опыте, но все же необходимо принадлежат познанию, хотя бы оно было возможно как практическое».

Соответственно, Канту надо определить, что такое символ и он делает это следующим образом: «Символ какой-нибудь идеи (или какого-нибудь понятия разума) есть представление о предмете, составленное по аналогии, то есть по одинаковому отношению к некоторым следствиям, как то, что приписывается предмету в качестве его следствий, хотя сами символизирующий и символизируемый предметы совершенно различного рода; например, когда я представляю себе некоторые продукты природы, скажем организмы — животные и растения, в отношении к их причине, подобно тому как представляю часы в отношении к человеку как создателю [их], то отношение каузальности как категории одинаково и в том и вы другом случае, но субъект этого отношения по своему внутреннему свойству остается неизвестным и; следовательно, можно изобразить только это отношение но не внутреннее свойство

Такая длинная цитата понадобилась,чтобы показать ряд интересных, не тривиальных мыслительных ходов Канта. Во-первых, символ и аналогия. Как известно в «Критике чистого разума» речь идет об аналогиях опыта. Но там они самым непосредственным образом связаны с созерцанием времени. «Общее основание всех трех аналогий опирается на необходимое единство апперцепции в отношении всего возможного эмпирического сознания (восприятия) во всякое время; и так как это единство а priori лежит в основе, то, следовательно, указанное общее основоположение опирается на синтетическое единство всех явлений согласно их отношениям во времени.» Здесь аналогии являются орудием познания отношений в мире явлений, поэтому они имеют характер схематизма. Требуется некоторая summa summorum, некоторая целостность отношений, чтобы приспособить аналогию для познания сверхчувственного.

Заметим, что в «Критике способности суждения» аналогия приобретает символический смысл — красота выступает как символ нравственности (§ 59).Но в нем речь идет не об отношениях а о примерах, т.е. об аналогии признаков а не отношений. Правда, Кант отмечает, что вопрос о символизирующем смысле аналогий до сих пор мало разработан, хотя и заслуживает более глубокого исследования. Кроме того важно заметить, что здесь символический способ представления отнесен к интуиции, а нее дискуссии. Поэтому возникает вопрос, о каком виде интуиции может идти речь? О чувственной или интеллектуальной. Чувственная интуиция не имеет отношения к сверхчувственному, а интеллектуальная, по Канту, вроде бы невозможна. Думается, что в работе «О вопросе…» он находит некоторое соломоново решение проблемы и придает рассудочным отношениям каузальности определенный интуитивный смысл.

Категория причины выступает на третьей практически-догматической стадии метафизики в облике понятия целесообразности природы. Так как оно может быть предметам опыта, то оно не трансцендентально, а имманентно. Это целесообразность корреспондируется с целесообразностью в человеке. Кант пишет: «Таким образом у нас есть понятие о телеологии природы, при том оно априроно… априрная же возможность такого способа представления, который еще не составляет никакого познания основывается на том, что мы воспринимали в нас самих способность связывания по целям (nexus finalis)». Соответственно, поскольку речь идет о целесообразности природы в целом, то должна быть и цель как целое. Что и предполагается в понятии конечной цели. С этим же связываем понятие свободы, которая определяется конечными причинами и,соответственно, не определяется обыкновенной причинностью в созерцании пространства и времени. Поэтому Кантом делается вывод: «Следовательно, …у нас остается…понятие свободы в том виде в каком оно встречается в космологии в качестве самой чувственно необусловленной каузальности, а вместе с ним и понятие о конечной цели». Бог выступает как гарант возможности достижения конечной цели. Понятие конечной цели, так же как и целесообразности природы составляются разумом априорно.

Вместе с тем, возникает еще одна проблема. которая требует решения. Мыслимый промежуток между нынешним состоянием мира и предполагаемой конечной целью доложен рассматриваться как наполненный следствиями представляемыми в соотнесении с созерцаниями времени. Это — во-первых. Во-вторых, если мы мыслим свободу, то это созерцание времени должно быть каким-то образом снято, или иначе схвачено в целом — интуитивно.Полнота следствий или предполагает переход от аналогии признаков к аналогии отношений. А это уже качественный сдвиг. Как отмечают современные исследователи, «аналогия же отношений относится к научному познанию и дает результаты, весьма близкие к достоверности». Кант же это делает раскрывая содержание идеи бессмертия. Идея бессмертия, в принципе трансцендентна и ее содержание запредельно, о ней говорят, но познать ее невозможно, поскольку идея бессмертия в теоретически-догматическом смысле антиномична и выходит за пределы возможного опыта. Но в практически-догматическом смысле идея бессмертия не может оспариваться и поэтому Кант пытается обрисовать ее содержание: «Бессмертие, т.е. продолжение нашего существования, после нас как земных существ, с бесконечно продолжающимися моральными и физическими следствиями, которые соответствуют нашему моральному поведению». Бессмертие — странное понятие — отрицательное в своей основе. Это не время и не вечность. Но используя его, Кант интуитивно заполняет промежуток между нашим поведением и сверхчувственным моральным законом, т.е. индукция следствий,в принципе, имеет полный характера с ней и всеобщий и необходимый характер практически-догматического познания. Заметим, что тем самым рефлектирующая и определяющая способности суждения как бы делается обратимыми. Моральное поведение остается при этом свободным, основанным лишь на разумном решении. Таким образом, с одной стороны Кант прояснил некоторые гносеологические моменты отношения рассудочного и разумного познания до той поры непроясненные; с другой — онтологические — он связал фундаментальное сверхчувственное отношение морального закона и свободы, моральное поведение и мир явлений. Вместе с тем в этой онтологической конструкции был один важный недостаток — вне ее оставалась вещь в себе. Поэтому сверхчувственное не мыслилось в своей целостности. А ведь Кант полагал, что сверхчувственное требуется мыслить в целом: «…в сфере сверхчувственного,…речь идет об абсолютном мирровом целом, а также о боге, свободе и бессмертии, главным образом о трех последних предметах». Может быть эта незавершенность заставляла Канта выражать опасения, что в новой метафизике могут завестись пауки и лешие. Ведь вещь в себе, когнитивно не схваченная, нависала тенью над отношениями свободы и морального закона. Видимо, проблему единства абсолютного мирового целого Кант пытался решить в своей последней, оставшейся незавершенной работе «Об основанном на априорных принципах переходе от метафизических начал естествознания к физике». В примечаниях к русскому изданию эта работа характеризуется как плод деятельности уже старчески ослабленного кантова ума. Но вопрос о старческой слабости ума — это вопрос медицинский, а не философский, поэтому он останется вне поля зрения. Эта работа будет, по возможности, рассмотрена, как и все другие работы, с философской точки зрения. Возможно, что эта работа противоречива, но почему не может быть противоречивой философия, если таков мир. Это дает и нам моральные основания, чтобы сделать несколько, может быть противоречивых, суждений о кантовских текстах. Кант связывает проблему постижения мирового целого с вопросом о единстве опыта: «Существует только один опыт, и если говорят об опыте во множественном числе, то это лишь недоразумение, ведь под этим понимают только восприятия (осознанное эмпирическое представление об объекте) которых, конечно, много. Всеобщность же понятия опыта следует брать не дистрибутивно, когда одному и тому же объекту приписывается много признаков, а коллективно, т.е. как единое целое, требуемое для единства возможного опыта, который следует мыслить не фрагментарно (как сбор восприятий) а необходимо как систематически возникающий из рассудка….Объект одного всеобъемлющего опыта есть в то же время единичное (individuum)». Возможно, что это противоречит его толкованию опыта в более ранних работах, а именно в «Пролегоменах ко всякой будущей метафизике, могущей появится как наука», где говорится только об отдельных опытах. Есть или нет противоречия, но проблема единства опыта ставится со всей определенностью и у позднего Канта связывается с наличием «теплорода». И вопрос не в том, что это физическое понятие к тому времени уже было подвергнуто критике М.В. Ломоносовым. Для Канта оно имело не физический а метафизический смысл. Можно сказать, что это вещь вообще и отношение вообще, поскольку он обладает такими свойствами как быть всераспростроняющимся, всепроникающим, вседвижущим, начинающим всякое движение. (Заметим, что когда современные физики трактуют вакуум как основу всех физических реальностей, то у них никто не предполагает слабости мысли). Объединяя в понятии теплорода идею универсальной вещи и универсального отношения Кант подходит к возможности разумного постижения взаимодействия, а не только причинно-следственных отношений. И тем самым у него, видимо появляются зачатки идеи субстанции-субъекта, понятия, сыгравшего ключевую роль в дальнейшем развитии немецкой классической философии. Так, он пишет: «в самом деле, движущие силы материи могут быть согласованы с коллективно всеобщим единством восприятий, только если субъект оказывает через них внутреннее и внешнее воздействие на самого себя посредством своих восприятий, объединенных в одном понятии». При этом следует обратить внимание на два момента. Первое — категория взаимодействия может мыслится в ее истинном облике только разумно, а не рассудочно. Та категория взаимодействия, которая рассматривается в «Критике чистого разума» а аналогиях опыта, по сути, не есть чистое взаимодействие, чистая смена, поскольку понятие одновременности полагается не как одновременность, а как попеременность, поскольку моменты взаимодействия попеременно предметно фиксируются. Взаимодействие же выражает чистая смена в целом. Второе — идея свободы как идея тождественная моральному закону также должно определятся, в принципе, через взаимодействие внутри целого, а не через причинность. При этом взаимодействие должно мыслится конкретно, а не абстрактно как у Фихте. через причинность может быть понят лишь свободный произвол. Заметим, что в «Критике практического разума» в таблице категорий свободы категория взаимодействия объединяет субстанциональность и причинность. Правда, как это происходит здесь Кант не объясняет.

Таким образом в качестве общего вывода следует высказать предположение, что у Канта уже наметились пути снятия противоречия традиционной и не традиционной метафизики — метафизики субстанции и метафизики отношений.

Добавить комментарий