Натурфилософия российского «естествослова»

Городничий. Ну, я что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в Бога не веруете; вы в церковь никогда не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом поднимаются.
Н.В. Гоголь. «Ревизор»

…здравый рассудок есть непроницаемая тайна для человека…
И.Д. Ертов

Фигура И.Д. Ертова (1777 — 1842) не совсем характерна для научного мира. Выходец из купеческой старообрядческой семьи (перешел в православие только в 1796 г.), он мечтает «перевестись в ученое сословие» 1. С ранней юности он много читает, увлекается французской просветительской литературой, осваивает труды И. Ньютона, И. Кеплера, изучает, математику, астрономию. Его наследие, включающее в себя сочинения по космологии, истории, философии, отражает попытки исследования философских оснований этих наук. Ученые занятия расстроили небольшое состояние Ертова. С 1801 г. он был вынужден оставить собственное дело и работать бухгалтером в торговом доме, а позже и вовсе перейти в мещанское сословие. Свою жизнь Ертов описал в повести «Русский Кандид, или Простодушный. Историческая повесть претекшего времени» (СПб., 1833).

В фундаментальных космологических сочинениях «Начертание естественных законов происхождения вселенной» (Т. 1 — 2. СПб., 1798 — 1800) и «Мысли о происхождении и образовании миров» (СПб., 1805), он предлагает собственную модель божественного творения мира. Его натурфилософский «Шестоднев» основан на описании процесса возникновения «Космоса» из «Хаоса», путем придания «первовеществу» качества притяжения. Первоначально Вселенная состояла «из тончайшего эфира и прочих, почти ничтожной малости, в оном рассеянных элементов» 2. Введением тяготения Бог заставил эти элементы сгруппироваться в «шары земные», причем упругость эфира послужила причиной того, что все частицы рассредоточились в пространстве, а не «слились» в одном месте. Например, Солнце обладает «великим количеством» «находящейся в оном притягательной силы, которою оно, сквозь эфиром наполненное пространство, действует». Эта сила подчиняется закону обратных квадратов и пропорциональна содержащемуся в теле количеству вещества.

Первый этап соответствует первому дню творения, когда «сотворил Бог небо и землю» (Быт 1, 1). Сначала земля «была безвидна и пуста, и тьма над бездною» (Быт 1, 2). Для Ертова это вполне естественно, ибо свет «родится от движения», а движение  — «от обращения Солнцев». Солнце своим вращением препятствует падению планет на него, «отражает собою же произведенное в телах тяготение». Это же вращение было единственной причиной начального движения планет: когда Солнце впервые обернулось вокруг себя, оно понудило этим все тела в его окрестности обращаться в противную сторону. Такое объяснение времен обращения планет вокруг Солнца Ертов считает одной из важнейших своих заслуг. Звезды «первым обращением своим, разогнав бесцветный мрак эфирных полостей, произвели понятие о вещественном свете». Таким образом, свет мог появиться лишь тогда, когда космические тела пришли в движение под воздействием силы тяготения.

На следующий день Бог велел воде собраться в одно место и явиться суше (Быт 1, 9), ибо «планетам для произведения материков, довольно было повернуться вокруг себя только по одному разу». Для уничтожения созданного Богу достаточно лишь изменить направление космологического процесса, изъяв из него тяготение: «Когда свершится целая жизнь природы человека, и нужно будет новое Преображение, чтобы избранные чада Земли, смертию своею переселились в область вечного бессмертия, тогда Всевышнему промыслу не больше надо будет сделать, как только всесильным изречением Своим отнять у естества силу притяжения, чем и возвестить бывший покой природе». Как только Бог лишит материю Вселенной свойства притяжения, она вновь рассредоточится по всему пространству и воспроизведется ситуация, предшествовавшая «первотолчку».

Происходившие при творении процессы были в основном процессами смешения. «Химики при раздроблении тел всегда останавливаются на простых началах, которые и есть по мнению их Земля, Вода, Огонь и Воздух. Неизвестно, чему сии начала одолжены бытием своим; мы только видим, что из смешения их произошли все тела, существующие в природе, качеством соответственные роду начал, в них находящихся». К природным телам относятся и живые существа. Например, «прозябения» (растения) «состоят большей частию из воздуха, превратившегося в твердое тело, огня и воды, примешанных к первому, и частию из земли, служащей всему основанием».

Весь мир однороден в своих законах, установленных единым Господом, и в том «материале», из которого сделан. «<…> все Планеты составлены из одной материи, только оная производит на них свет и теплоту, соответственные своему количеству». Теплота и свет также подчиняются следствиям из закона тяготения. Мы окружены звездами, подобными Солнцу, вокруг которых вращаются планеты  — миры, подобные нашему. Небо представляется Ертову «шарообразной плоскостью», в которой, по его оценкам, «соберется сих блестящих светил до 1.650120», это неизмеримое пространство не имеющего основания везде круглого небесного свода, наполненного миллионами звезд. Так же, как люди на земле, миры подобны, сходны в «общем основании» — и разнообразны. Солнце кажется нам огненным, но это заблуждение людей, привыкших все одевать в чужое платье. Солнце неподвижно и лишь вращается вокруг своей оси. Оно покрыто огненным океаном с небольшими пятнами твердого вещества. Там живет «солнечный человек». Огненное вещество служит тамошним жителям вместо воды. Солнечные пятна же подобны земным облакам.

Ертов принял участие и в корпускулярно-волновой полемике, подвергнув критике как объяснение Эйлера, так и Ньютона. Ньютон и Эйлер по-разному объясняли освещение планет. Ньютон думал, что Солнце испускает лучи, а Эйлер представлял, что солнечный огонь производит трясение эфира, и колебания исходят от Солнца, как от вращающегося в жидкости шарика. Ни Ньютон, ни Эйлер не имели, по Ертову, «точных понятий». «Для избежания же на пути столь огромных камней претыкания, выдумали закон, говорят, будто бы с Механикою согласный, по которому всякое покоящееся тело, единожды выпехнутое из своего места, не перестает двигаться по прямой линии, доколе в пути не получит себе препятствия». Ньютон придумал и совершенную пустоту. Он, конечно, сорвал «с разума непроницаемую завесу заблуждения», но он же и нагнал мрачнейшие тучи. «Отдавая справедливость во множестве явлений, изъясненных сими законами, особливо совершенству астрономических наблюдений; но должно признаться в том, что они довольно сильны для уверения человека, но слабы и почти совсем негодны для изображения природы, которая в изъяснении произведений своих не терпит никаких умоположений, кроме видимой причины». Ньютон считает, что «влияние» света и тепла Солнца обратно пропорционально квадрату расстояния до него. Тогда выходит, что на Уране и на отдаленных кометах ужасно темно и холодно. «Вот изображение умозрительной картины Разумнейшего из философов! одни только величайшие Мужи могут взойти до такой степени заблуждения; и по чему знать  — не одно ли пасмурное небо Англии в состоянии производить людей, к тому способных?» Более того, «безсмертный Невтон» выдумал, что некоторые кометы «вместе с невинностию жителей» попадают на Солнце. «Должно признаться, что предлагать столь невероятные догадки совсем противно благопристойности». При всем том и Ньютон, и Кеплер, и Эйлер уникальны, и их «выдумки» отличаются «тем, что они воспоены источником здравого рассудка». «Но как они [философы], по большей части, наблюдали природу единственно в том намерении, чтобы найти доказательство к утверждению любимой им и нередко на ложных предрассудках основанной мысли; то сие самое заблуждение и произвело у нас изобилие в плодах ложных понятий».

По Ертову, волновая концепция Эйлера не объясняет причин колебаний источника света, ньютоновская же противоречит сформулированным им же законам механики, ибо частица света в его объяснении не увеличивает скорости под влиянием тел, обладающих большой массой. «По уверению точнейших наблюдений,  — пишет Ертов,  — свет от Солнца до Земли перебегает в 8 минут с половиною. И естли оный в равные времена умножает скорость по законам падения тел, как 1.3.5.7 и далее, то во 169 времен, считая в каждом по 8 минут с половиною, или в целые сутки успеет перебежать российских верст более 4 биллионов. Следовательно, между ближайшею звездою и Солнцем, хотя бы и в 400 тысяч раз, как уверяют новейшие звездословы, находилось большее расстояние, нежели между последним и нашей планетою; то и в таком случае не нужно более несколька дней, от Сирия до Земли, на перебежание света, напротив того, выкладки нынешних философов для достижения сего, требуют по крайней мере 6-ти годов времени». Премудрый творец природы «обманул» великого физика, устроив мир значительно сложнее, чем описано в классической механике.

Ертов считает, что существенно дополняет европейскую мысль, выводя «общее, в течении многих тысящелетий постигнутое понятие о нашей солнечной Системе» 3.

Типичная оценка, которой удостоились труды Ертова, представлена мнением академиков, высказанном 20 июля 1797 г. На чрезвычайном заседании Императорской АН в этот день среди других вопросов было прочитано письмо Ертова от 13 июня и посвященная императору рукопись «Начертание истории Вселенной от небытия до происхождения животных». Автор просил указать ему ошибки. Рукопись просмотрели Румовский и Гурьев. Они нашли «несообразности» и «неточности», но не стали «вдаваться в детали». Конференция решила рекомендовать молодому автору изучить лучшие труды в избранной им области 4. Грубо говоря, его обвинили в невежестве. Отвечая на журнальную критику, также упрекавшую его в неосведомленности, Ертов признал, что почти не знает иностранных языков (лишь с трудом читая по-французски) и поэтому не смог прочитать многие труды современных ему авторов. Однако он упоминает с уважением и комментирует таких мыслителей и ученых, как Галилей, Ньютон, Кеплер, Ф. Бэкон, Декарт, Эйлер, Гершель, Галлей, Ламберт, Мопертюи, Вольтер. Он знаком и с европейской модной тогда литературой, ссылаясь, например, на «умного Иорика». Сам он был чрезвычайно высокого мнения о своих идеях.

Подвергая классиков «конструктивной критике», Ертов полагал, что Коперник, Кеплер и Ньютон построили динамическую модель Вселенной, но не объяснили «первую причину движения планет». Если бы они или ученые, более близкие по времени,  — Гердер, Кювье и др. познакомились с его предположениями, их системы могли только выиграть. Ертов не согласен с тем, что планеты, как считал Бюффон, представляют собой части застывшей лавы, отколовшейся от Солнца, в результате попадания в него кометы. «Несколько тысяч лет», которые Бюффон отводит на «творение мира» не согласовываются со Священным писанием, в котором этот процесс завершается за шесть дней. По мнению Ертова, нельзя заподозрить Бога в том, что тот «не находил средства, вместо столь продолжительного и бесполезного пути, гораздо кратчайшим достигнуть цели своих Высочайших намерений» 5. Кроме того, утверждение, что небольшая комета, отколов от Солнца кусок, может пролететь мимо него, противоречит закону всемирного тяготения, ибо Солнце, обладающее гораздо большей массой, должно притянуть как ее самое, так и отколовшуюся часть. Поэтому, сочинения Бюффона и другие «мысли о происхождении планет гораздо приличнее будет назвать философским, превосходно написанным романом, нежели справедливой повестью первобытного происшествия» 6.

Значит, дело не в безграмотности. В чем же особенности конструкции Ертова?

Очевидно, принципиальная «установка» Ертова не является научной, во всяком случае, научной в том смысле, каком понимают научность европейские ученые того времени. Ертов в самом деле отстает примерно на век от своих западноевропейских коллег. Подобные подходы были очень характерны для XVII в. Их тогда было множество, достаточно назвать Флудда, Ньютона, Декарта, Лейбница. Существовали не только «метафизические романы», но и «метафизические» поэмы, среди которых первое место занимает, безусловно, «Потерянный рай» Джона Мильтона. Почему же Ертов так похож на европейских «естествословов» XVII в.? Наиболее интересным является сходство методологическое. Ертов не занимается наукой и даже не претендует на это. Он использует современную ему науку и ее передовые достижения для построения своей натурфилософии, главный упор в которой он делает на метафизические «мысли». Ертов замечает: «Я писал «Мысли…», следовательно не ученость мою, а мысли мои ценить должно. В сих мыслях я не мог руководствоваться никакими известными мне иностранными сочинениями, и, думаю, едва ли изобретены еще правила на те умозрения, которые изложены в моей книге» 7.

Первая глава «Начертания…» начинается, как сказка (или пародия на нее): «В эфирных полостях необозримыя тверди небесныя, не на самой середине плоскости млечнаго путя, но несколько ближе к созвездиям Орла и Лебедя, нежели большого Пса и Ориона, находится пространство солнечныя Системы. В средоточии онаго покоится неподвижная звезда, солнцем именуемая, с наклонением оси к вышеупомянутой плоскости более, нежели на шестьдесят степеней» 8. Ертов явно аксиологизирует и эстетизирует Космос, придавая ему гораздо больше смыслов и значений, чем может «исчислить» простая физическая теория: «В ясную ночь, когда шумящие бури не смеют возмутить безмолвной тишины, раскрывается над нами лазурный свод с неиссчетным множеством блистающих светил небесных, которые кажутся, без симметрического порядка, по всему пространству раскиданы с небрежением». Мир улыбается Ертову чувственным блеском. Неустановившаяся еще научная терминология превращает в устах Ертова описание иерархии небесной в стройные ряды чиновников  — «собрание светил разных классов»,  — из которых кометы по недостатку вещества «находятся в числе страдательных тел, а солнцы будто бы занимают должность действующих». «Таковых цветущих миров в одной солнечной области, по меньшей смете плавает не менее сотни». Вселенная имеет не только физические и эстетические, но и нравственные качества. «Полагая же единственный закон происходящего, следственно и теснейшую связь между всеми телами звездного мира, непременно должно населить оные разумным творением, которое чтобы умело владычествовать над бесчувственными и безумными сущностями. В противном случае, отвергая бытие сего последнего, все прелестные миры представлены бы собою одни пустые и великолепно убранные чертоги, воздвигнутые без причины».

В «Предуведомлении» своего «Начертания…» Ертов рисует ту модель познания, которую в дальнейшем использует: человек, сидящий на вершине холма, наблюдающий природу, восхищающийся ее красотой и проникающий разумом законы ее строения. Сам характер человеческого разума, охваченного любопытством, побуждает человека «наблюдать явления природы, рассматривать действие оных, изыскивать причины и на конец предлагать Системы вероятностей». Такую систему и предлагает Ертов, стремясь «наполнить собственными <…> мыслями хотя малую часть того множества, в изобретении непрерывной цепи законов происхождения, оставшихся перемежек, которые не были еще постигнуты разумом <…> предшественников».

Ертов считает, что труды его направлены «к водворению на земле щастливейших времен истиннаго обо всем понятия». «Но как временная природа всякое тело покрывает поверхностью, и никому внутренности не показывает, как только по соображению постепенного действия своих законов; то человек и позволил разуму своему стараться открывать оные». Все постигнутое требовало и требует «чрезвычайного напряжения ума и утомительных наблюдений, по которым расположение тел солнечного мира привели в таковое совершенство» 9.

Однако существует предел человеческих знаний о природе, через который переступить нельзя. Если бы не было грехопадения, «познания наши приводились бы к идеалу совершенства, без всякой примеси заблуждений» 10, но человек захотел отвергнуть законы, прокладывавшие ему путь к вечному блаженству. Разум грешного человека всегда легкомысленно спешит узнать ранее положенного времени скрытые во мраке тайны, «которые, по предустановленному закону, должны открываться только в постепенном возрасте природы и человека» 11. Ертов полагает, что лишь высокомерие и претензия на исключительность, заставляющие считать жителей Земли единственными существами, наделенными «божественным даром», мешают признать существование «внеземных цивилизаций». Мы из самолюбия считаем себя единственными во вселенной, «равняясь в достоинстве с Виновником бытия своего». Самолюбие  — дьявольская искра в нас. О, как мы стремимся к «приобретению какой-нибудь тленности из вещей подсолнечных» Даже светозарные умы разуверяются в «возможности водворить на земле разумом постигаемое блаженство». Господь накрыл падшего человека одеждой, густым туманом бесчувственности, дабы он не сгорел от мучительного стыда при явлении лучезарного солнца чистых понятий, разительного великолепия истинного достоинства человека. Одно ниспосланное нам Искупление может смягчить жестокую участь человека «и освободить его от всех тех обязанностей, которыми, в падении своем, задолжал он Богу, природе и самому себе». Вряд ли Бог, создавая мир, выделил Землю из множества других планет. «Нравственно начало Вселенной», ее смысл может заключаться лишь в том, что весь видимый Космос, «Божий мир» населен разумными существами, причем не только планеты, но и звезды. В главе, посвященной описанию Солнца, Ертов не только приводит его физико-астрономические характеристики, но и пытается представить «какие ковры подстилает природа под ноги солнечного человека, и какие существа на тамошних холмистых полях живут».

Структуры природы универсальны, и на Солнце так же представлены все «царства» природы: животные, растения и минералы. »<…> все частные законы, нужные для произведения в сих телах некоторых отличностей, сходятся в одни общие; а сии, собравшись один в другом, и на конец все вместе входят в одно всеобщее начало, получившее себе действующую силу от изречения Непостижимой Премудрости <…> Полагая же единственный закон происхождению, следственно и теснейшую связь между всеми телами звездного мира, непременно должно населить оные разумным творением, которое, что бы умело владычествовать над безчувственными и безумными существами». В противном случае, природа зря вершила бы свой круговорот, «и самые веки, пролетая путь жизни для погружения себя в бездонную пропасть вечности, не нашли бы тогда ни единого существа, которое имело бы разум записать по порядку их парение <…>«. Природа лишилась бы «соответственного достоинству своему предопределения». Наши прародители до грехопадения, «будучи одарены превосходным разумом,  — коего пределы положены были к собственному их благу  — свободным желанием и чувственными способностями только и делали, что искали удовольствий в обозрении повсечастно изменяющихся картин природы <…>« 12. Итак, под нравственным качеством вселенной Ертов подразумевает «должность» человека по отношению к созданной для него природе.

В чем идеал ума человеческого? В чем должно состоять совершенство мысленной способности? Определение этого открыто Моисеем. Верховная Премудрость изъясняется человеку посредством разума, который ничтожен по сравнению с Разумом Божественным, но дает понятие о нем, как пространство дает понятие о «безпредельной Всеместности», а время  — о Вечности. Человек есть образ и подобие Божие, он сам ничего не творит и не знает, «но, по дарованной ему от Создателя мысленной способности, все рассматривает, описывает, изображает, постигает частию причины, и, мало по-малу, образует в уме своем идеал, или ясное понятие о Боге и творении Его» 13.

Ертов полагает, что и человек, и его способность понимать мир соответствуют общим законам «первичного творения» 14. По мере развития тварного мира развивался и человеческий ум, причем «отрасли ума развивались по случаям». Наблюдения за жизнью животных навели на мысль о скотоводстве, смена дня и ночи  — к представлению о времени, холод заставил подумать о жилище. Любовные битвы и победы над соперниками положили начало социальной дифференциации, необходимость обмена  — к неравенству, общение друг с другом  — к возникновению языка и «правил общежития». В главе «О развитии отвлеченных понятий» Ертов пишет о разнице между первобытными представлениями и более развитыми мыслительными конструкциями. Первобытные люди не делали никакого различия между мыслью и реальностью, они «каждую родившуюся мысль почитали вероятною», а поэтому «в короткое время наполнили мир сей привнушениями и всякими вымышленными существами различных родов и видов». Однако, «как миры не могут существовать без движения, так и разум не остается никогда в одном положении». «Образование ума» имеет свои «возрасты». Постоянная борьба рассудка (вдохновленного «врожденной любовью к Богу») с воображением и страстями вызывает «развитие ума в человеческом роде».

«Ошибки воображения» исправляют науки, они «смягчают нравы» и приближают людей к истине. Однако «они не могут быть еще надежным средством к водворению на земле всеобщего благоденствия». Совершенное знание может дать только вера, основанная на откровении. Истинная вера не требует ни особых способностей, ни «сильных напряжений ума», ни «строгих исследований». Если ум является результатом борьбы рассудка с воображением и страстями, то вера дарована от рождения и каждый наделен ей в равной степени. Очень трудно отделить веру от суеверия, предрассудка. Здесь и приходит на помощь разум. Если вера приходит в противоречие с «чистыми понятиями ума», то это не истинная вера, а суеверие, которое исчезает «по мере просвещения народов». Поэтому результатом просвещения должно стать торжество истинной веры. «Увидит и потомство,  — пишет Ертов,  — что все наши предрассудки, не принадлежащие к вере, со временем погибнут и останется одно ниспосланное к нам небесное откровение» 15. Таким образом, истинное, или откровенное знание непосредственно связано с развитием наук и просвещения.

С другой стороны, человеческое познание вносит, как это часто бывает в натурфилософии, свой существенный вклад в процесс «созревания» этого мира, приближая время совершенства его, его конца: «человек происхождением получил начало, а сношением с небом должен преобразиться в бытие нетленности  — В противном случае, к чему бы послужило такое огромное и прекраснейшее творение  — какова, на пример, вселенная  — которое в определении своем не имеет ни действия, ни причины?» 16 Ертов явно считает себя призванным если не выполнить вселенское предназначение человека, то сделать весьма существенный шаг к его выполнению. Этот шаг заключается, по Ертову, в изображении непротиворечивой в своих основаниях картины мира, ибо «чего стоят все знаменитые изобретения Невтонов, Лейбницей и де Картов, или познания ученых обществ, когда из всех понятий рода человеческого нельзя написать сколько-нибудь связной Истории происхождений, даже и в несколько страниц величиною?» 17

Ертов не считает, что нарисованная им картина в точности соответствует происшедшим событиям. Его построения заведомо гипотетичны и умозрительны. В статье «О необходимости предположений в естественных науках и способе правильно мыслить» Ертов пишет о том, что предположение, гипотеза является необходимым условием развития научного познания и предшествует ему. «Если выкинуть из наук предположения, то что останется для опытов и наблюдений? Самые опыты могут ли производиться без предварительных предположений? Можно сказать, что весь образ жизни человеческой основан на предположениях, образующихся беспрестанно в мыслительной способности» 18. Для него важен сам принцип соотнесения научного и богооткровенного знания, ибо только в их соединении ему видится тот гносеологический «идеал совершенства, без всякой примеси заблуждений» 19, которым обладал первый человек. Ертов сопротивляется разделению философской, научной и религиозной мысли, которое уже постигло западноевропейскую культуру. Знание не утратило для него своей целостности и всеобъемлемости  — отсюда обращение к Священному писанию и метафизическим предположениям. Здесь имеется в виду онтологический смысл познания, характерный для подобных натурфилософских построений. Это концепция, согласно которой Бог так устроил Природу и человека, что человек обязан познавать Природу и ее законы, выполняя свое предназначение в мире и двигая мировую историю. С этой точки зрения, Ертов осуществляет одну из важнейших задач человека  — построение единой конструкции познаваемого мира.

В своих построениях он использует два основных критерия истинности высказываемых мыслей: соответствие Моисею, то есть книге Бытия, и соответствие здравому смыслу  — «видимому совершенству Природы, истине здравых понятий и чистоте разборчивого вкуса» 20. Оба эти критерия можно слить в один, поскольку «концепция Моисея» входила тогда в России в истины здравого смысла. Ертов часто ссылается на здравый смысл и очевидность. Здравый рассудок говорит ему, например, «что законы естества должны быть, как в целом, так и в частях своих одинаковы и везде сами себе подобны». Иногда он апеллирует к «здравой философии», а еще чаще к «виду справедливости»: «В оправдание же моих положений я скажу только: когда оне, при всеобщем Начертании важнейших тайн Природы, могут получить вид справедливости, то не лучше ли будет принять их, нежели блудить по стезе таких преданий, которых вероятность ничем еще не доказана?».

Свидетельства здравого разума и рассудка, «собственных глаз» оказываются для Ертова решающим критерием истинности как раз в силу того, что Бог создал разум человеческий для познания мира и не может (вспомним Декарта) быть обманщиком. «Не имевши удовольствия собственными глазами рассматривать сего предмета, нельзя выдумывать и причины <…>». Мнение же Ертова «от истины не отступает, ибо как с видимым пространством, так и со всеми преданиями Древних согласно». Более того, само описание мира и его объектов должно быть выполнено так, чтобы не возмущать нашего воображения. Поэтому Вселенная видится как необычайных размеров город, наполненный «огромными зданиями», а пространство ее сферично, поскольку «фигура сия более прочих согласна с известными законами природы» 21.

Мы видим важнейшее значение ертовского случая для всей дальнейшей истории натурфилософии и науки в России. Классическая наука, созданная как раз за век до Ертова, утвердилась только тогда, когда отделилась от метафизики и перестала смешивать философские проблемы с научными. Такое разделение позволило ей произвести революционный прорыв в познании природы. Однако, «недостатки» суть продолжение «достоинств». С этого же времени достижения науки стало возможным использовать в почти любой мировой схематике, вкрапливая их в сколь угодно фантастическую или идеологизированную конструкцию.

Ертов понимал, что метафизика и наука представляют собой различные типы знания, обращенного к одному и тому же объекту исследования. Функция метафизики не ограничивается умозрительными предположениями, а заключается в постоянном теоретизировании по поводу «первоначал». Роль аксиом, на которых должно покоиться научное знание, он отводил Откровению. Таким образом, «откровенное», незыблемое, «базисное» знание лежит в основании метафизических представлений о мире, уточняющихся по мере совершения интеллектуальных усилий. Этот сплав откровения, умозрения и опытного знания и являлся, по мнению Ертова, Всеобщей Историей Происхождений. Ертовская попытка «соединить» умозрение и откровение с научными выводами была анахронизмом в XVIII  — начале XIX вв., но она наглядно демонстрировала своеобразный «синкретизм» русской философской мысли, создавший благоприятную почву для восприятия научного знания в обязательном сочетании с какой-либо «мировоззренческой» установкой: нравственной, политической, социально-утопической или даже религиозной.

Ертову, как и многим другим мыслителям, приходилось обосновывать отсутствие принципиальных противоречий между знанием и верой, не только положительно отвечая на вопрос «верят ли ученые в Бога», но и объясняя, как они совмещают в своем сознании религиозную и научную картины мира. В западноевропейской философии такая работа была сделана веком раньше. Она предшествовала возникновению классической науки или совершалась параллельно с ее развитием. В России, где наука появилась в результате искусственной «прививки», этапы «поменялись местами». «Вписывание» научного знания в систему духовных ценностей происходило уже после того, как были созданы крупные научные центры  — Петербургская Академия наук и Московский университет. Именно это «отставание» сделало натурфилософский дискурс актуальным не только в XVIII, но и в XIX в. особенно для представителей зарождающегося третьего сословия, к которым принадлежал и наш герой. Вероятно, именно этим можно объяснить готовность, с которой была воспринята в России натурфилософская система Шеллинга, оказавшая большое влияние на творчество А.И. Галича, Д.М. Велланского, М.Г. Павлова.

Примечания
  • [1] ОР РНБ, ф. 274, оп. 1, № 36, л. 14.
  • [2] Ертов И.Д. Начертание естественных законов происхождения вселенной. СПб., 1798 — 1800. Т. 1. С. 19.
  • [3] Все вышеприведенные цитаты см.: Там же. С. 4 — 201.
  • [4] Протоколы заседаний Конференции имп. Академии наук с 1725 по 1803 г. СПб., 1900. Т. 4. С. 583 — 584.
  • [5] Ертов И.Д. Начертание… Т. 1. С. 206.
  • [6] Там же. С. 210.
  • [7] Ертов И.Д. Мелкие сочинения, ответы на критики и сокращение мыслей о происхождении и образовании миров. СПб., 1829. С. 53.
  • [8] Ертов И.Д. Начертание… Т. 1. С. 1.
  • [9] Все вышеприведенные цитаты см.: Там же. С. 11 — 64.
  • [10] Ертов И.Д. Мелкие сочинения… С. 3.
  • [11] Ертов И.Д. Начертание… Т. 1. С. 35.
  • [12] Все вышеприведенные цитаты см.: Там же. С. 63 — 120.
  • [13] Ертов И.Д. Мелкие сочинения… С. 2 — 3.
  • [14] Ертов И.Д. Мысли о развитии ума в человеческом роде. СПб., 1811.
  • [15] Все вышеприведенные цитаты см.: Там же. С. 18 — 43.
  • [16] Ертов И.Д. Начертание… Т. 1. С. 114.
  • [17] Там же. С. 122.
  • [18] Ертов И.Д. Мелкие сочинения… С. 59.
  • [19] Там же. С. 3.
  • [20] Ертов И.Д. Начертание… Т. 1. С. 256.
  • [21] Все вышеприведенные цитаты см.: Там же. С. 18 — 273
    Исследование выполнено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект №97-03-04024.

Добавить комментарий