Эпигоны, или сцена политики. Послесловие переводчика

Эпигоны, или сцена политики. Послесловие переводчика

[69]

Французские философы Ф. Лаку-Лабарт (р. 1940) и Ж.-Л. Нанси (р. 1940) не нуждаются в представлении русскому читателю. Отдельные работы обоих авторов переведены на русский язык и, следует думать, вовлекаются в арсенал современной российской мысли 1. Не нуждается в пространном представлении и маленькая книга о нацистском мифе, история которой рассказана в авторском предисловии. Здесь вместо представления уместнее было бы, наверное, отыграть [70] иную риторическую фигуру, тем более что на подобную мизансцену имеется косвенное авторское разрешение, каковое можно усмотреть в последней фразе текста, согласно которой «…анализ нацизма никогда не следует понимать на манер обычного судебного дела, это, скорее, всегда какая-то деталь в общей деконструкции истории, откуда мы и происходим». Иными словами, коль скоро «дело» нацизма не закрыто, коль скоро само притязание на то, чтобы раз и навсегда закрыть это «дело», всегда будет свидетельствовать как раз о том, что кое-кому ужас как хочется побыстрее и подешевле расквитаться со своим и, стало быть, нашим прошлым, ни одна дополнительная деталь не может быть лишней в этой «общей деконструкции истории».

Это косвенное «разрешение» можно было бы подкрепить, с другой стороны, первой фразой из книги Ф. Лаку-Лабарта «Musica ficta», где находится наиболее полное развитие главных мотивов «Нацистского мифа», согласно которой книга состоит из «четырех «сцен»», и все четыре прямо или косвено устроены Вагнеру: две — французскими поэтами (Бодлер, Малларме), две другие — немецкими философами (Хайдеггер, Адорно)». То есть здесь вместо представления вполне уместно провыести своего рода репетицию на той же сцене (философия политики), в той же сценографии (деконструкция истории, то [71] есть «историй», словом, «текстов»), но с другими действующими лицами — того только еще грядущего действа, в котором российской мысли предстоит квитаться со своим прошлым, в том числе «французским».

В подражание (и надо ли напоминать, какую роль играет понятие «историческая имитация» в концепции нацизма, разработанной в трудах Ф. Лаку-Лабарта и Ж.-Л. Нанси?) двум французским философам, устроившим на страницах своей книги настоящую «сцену» всей немецкой мысли, можно было бы попробовать разыграть здесь свою сцену, включив в состав действующих лиц авторов «Нацистского мифа». Впрочем для первого раза и для первой сцены достаточно будет и одного персонажа, некоего общего стиля современного французского мышления, который для начала можно было бы определить словами одного из самых ярких его представителей, высказанными в книге, как нельзя более созвучной обыгрываемому здесь тексту, созвучной по избранной сцене, сценическим находкам и участникам всего действа. Настаивая на том, что «дело» Хайдеггера является преимущественно «французским» делом, поскольку «французы» оказались «во всем этом чувствительнее других», Ж.-Ф. Лиотар бросил мимоходом формулу, которая и будет здесь отправной, правда, в той мере, в какой она может сойти за формулу всей но- [72] вейшей французской философии, этой «экзистенциально-онтологической мысли, «номадической», поскольку она не имеет места, деконструктивной, поскольку парадоксальной» 2.

Чтобы чуточку уточнить несколько расплывчатый образ главного действующего лица, можно напомнить, что сама «сцена», которую французские философы устроили немецкой мысли, вменяя ей причастность к разработке «нацистского мифа» — как в одноименной книге, так и в некоторых других работах — заключает в себе по меньшей мере два типа отношений. С одной стороны, в ней задействованы сугубо аффективные моменты — так говорят, например, о «сцене» между любовниками; с другой — риторические моменты некоей «сценографии», особого рода литературно-философского письма, известного под именем «деконструкции» и подразумевающего прежде всего некую драматизацию рассматриваемого текста посредством обнаружения его отнюдь не самых очевидных скрепов. В самом деле, выступая в роли аналитиков «нацистского мифа», Ф. Лаку-Лабарт и Ж.-Л. Нанси, но также Ж. Деррида или Ж.-Ф. Лиотар, разбирающие «дело» Хайдег- [73] гера, творят под бременем этой самой немецкой спекулятивной традиции, с которой без конца сводят счеты: не лишним будет напомнить в этой связи, что Ф.-Л. Лабарт и Ж.-Л. Нанси являются глубочайшими знатоками немецкой культуры, получившими в этом качестве признание и за Рейном. Точнее говоря, они не столько творят под бременем, сколько несут это бремя по доброй воле, с любовью. Можно даже сказать, что они все время беременны этой немецкой мыслью, провозгласившей устами Гегеля ли, Хайдеггера ли конец философии, которой они дают жизнь на французском языке.

Не вдаваясь здесь в экзистенциальные мотивы этого скрещенья двух традиций мысли, заметим, что постоянная среда обитания и работы Ф. Лаку-Лабарта и Ж.-Л. Нанси — Страсбург, где французский язык все время тягается с немецким, где два языка равно (или неравно) родные и равно (или неравно) чужие друг другу и обитателям города — не могли не оставить своего отпечатка на стиле их мышления, отличающемся, с одной стороны, своеобразной пограничностью, конфликтностью, остротой, с другой — своего рода межеумочностью, неуместностью, безместностью, словом, «номадическим» характером.

Не что иное, как острота мышления, усиленная экзистенциальным «номадизмом» и методологическим «деконструктивизмом», [74] предопределяет, судя по всему, очевидную проницательность взгляда авторов «Нацистского мифа» на культурный генезис немецкого национал-социализма или, другими словами, на происхождение «немецкой трагедии» из духа немецкой мысли, точнее, из того горнила немецкого духа, в котором на рубеже XVIII-XIX вв. в Германии сплавлялись филология, философия и поэзия. И в котором, к слову сказать, начиная с первой трети XIX в. черпала свои ресурсы французская мысль, идет ли речь о философии (В. Кузен) или поэзии (С. Малларме), лишенная, по точному наблюдению В.Е. Лапицкого, соответствующей современности философии 3.

В плане истории, в том числе истории философии, которого здесь можно коснуться лишь мимоходом, обнаруживается, что некая трепетность французской философии XX в. в ее отношении к немецкой мысли в лице, например, Гегеля, Ницше или Хайдеггера, если взять только поворотные фигуры спекулятивной традиции, предопределялась какой-то особой нехваткой, ведь все-таки нельзя же не принимать во внимание наличия собственной философской традиции в виде, например, картезианства. То есть не хватало чего- [75] то такого, что коренным образом отличало немецкую мысль от французской, чем, возможно, первая была явно сильнее второй или, может быть, чего-то такого, что собственно и составляло силу немецкой мысли и что, по всей видимости, отсутствовало в мысли французской. Что же это могло быть? Грубо говоря, в современной французской философии, то есть философии, современной пореволюционной эпохе Запада, которая, начавшись с Великой французской революции, явно подошла к концу, каковой, как бы ни относиться к «наследию 1789 г. и Просвещения», трудно назвать «великим», скорее уж наоборот, все это время отсутствовала сколько-нибудь глубокая национально-историческая рефлексия.

Уже в наше время, или в «условиях после-современного существования», как можно было бы передать название знаменитой книги Ж.-Ф. Лиотара, заключающей в себе оригинальную историческую концепцию, обессмысленную в расхожих понятиях «постмодерна» и «постмодернизма», видный французский историк П. Нора, размышляя о необходимости нового осмысления «национального фактора» во французской культуре, как нельзя более точно выразил это отличие: «В Германии… носителями национальной идеи являются… философы. Во Франции роль организатора и руководителя национального [76] сознания всегда принадлежала историкам» 4. Эта жесткая оппозиция, которая только на первый взгляд может показаться слишком категоричной, обнаруживает один из основных исторических мотивов глубокого внимания французской мысли к немецкой спекулятивной традиции. Но, внимая этой традиции, французская философия до поры до времени была в основном восприимчива к ее методам, к путям освоения современной истории, оставаясь, по существу, глухой или по меньшей мере снисходительной к этим призывам об особом предназначении немецкого народа, раздававшимся из уст едва не каждого крупного мыслителя современной Германии.

Эта глухота или эта снисходительность не могут не показаться странными, особенно если вспомнить о той роли, которую сыграло в подъеме немецкого национализма в конце XVIII в. основополагающее событие современной истории — Французская революция 5. «Демон немецкого национализма» появился на свет не без деятельного участия «французского империализма», вызванного к жизни Революцией. Другими словами, «нацистский [77] миф» восходит — среди прочих его истоков — к «революционному мифу», укорененному во французском Просвещении, который владел и — в отличие от «нацистского мифа» — продолжает владеть современным сознанием. И в этой связи не может не показаться странным то, что в своем блестящем разборе «нацистского мифа» французские философы почти что (за исключением крайне важной и крайне показательной сноски о Руссо и Терроре) обходят молчанием этот исток немецкого национализма. Можно даже подумать, что напряженное внимание французской философии к немецкой мысли скрывает некий разрыв или даже «травму» французской философской традиции, причиненную собственной историей. Наверное, на эту травму глухо намекает уже цитировавшийся Ж.-Ф. Лиотар, размышляя о том, почему «дело» Хайдеггера является преимущественно «французским» делом, почему «французы» оказались «во всем этом чувствительнее других», «почему именно на Францию легла ответственность за мысль о незапамятном», когда он несколько вынужденно, неохотно ссылается на «некую историю», «отмеченную обезглавливанием короля».

Конечно же, «нацистский миф» принадлежит к истории Запада, является, по выражению Ф. Лаку-Лабарта и Ж.-Л. Нанси, его «свершением» или даже, можно добавить, одним [78] (из его итогов. К истории Запада принадлежит и «революционный миф», свершения и итоги которого обязывают нас принять участие в «общей деконструкции истории, откуда мы и происходим».

Примечания
  • [1] Приведем здесь наиболее значительные публикации: Лаку-Лабарт Ф. Musica ficta. Фигуры Вагнера / Пер. с фр., послесл. и примеч. В.Е. Лапицкого. - СПб.: Аксиома, 1999. Он же. Хайдегтер: поэтика и политика / Пер. с фр. и послесл. Д.В. Новикова // Логос. 1999. № 2. С.112-144; Он же. То же самое / Пер. с фр. Е. Шматко. Поэтика и политика. - СПб.: Алетейя, 1999. С.5 - 31. Нанси Ж.-Л. Corpus / Сост., общ. ред. и вступ. статья Е. Петровской. - M: Ad Marginem, 1999.
  • [2] Лиотар Ж.-Ф. Хайдеггер и «евреи» / Пер. с фр., послесл. и прим. В.Е. Лапицкого. - СПб.: Аксиома, 2001. С.15-16.
  • [3] См. об этом: Лапицкий В.Е. Так говорил Лиотар // Ж.-Ф. Лиотар. Хайдеггер и «евреи»… С.166-169.
  • [4] Франция-Память. Тексты П. Нора, М. Озуфа, Ж. де Пюимежа, М. Винока / Пер. с фр. и послесл. Д. Ханаевой. - СПб.: Изд-во СПбГУ, 1999. С. 5.
  • [5] См. об этом: Пленков О.Ю. Мифы нации против мифов демократии: Немецкая политическая традиция и нацизм. СПб.: Изд-во РХГИ, 1997. С.249-257.

Добавить комментарий