Открытость трансцендентному, сущность философствования и естественность религиозного сознания

Какие бы дали мироздания ни охватывали наши познания, сколь бы подробными ни были анализы мельчайших элементов реальности нами проводимые, их целостность, соизмеримость нашему бытию остается возможной, поскольку познанию присуще «обратное движение» к своим истокам. Познание тогда только действенно, когда существует эта его обращенность. Сказанное в особенности характерно для философии, ведь не поддается определению, о-пределению в смысле четкого отграничения, сам предмет философского исследования. Не каждый ученый рефлексирует над исходными положениями своей науки. В условиях современной специализированности научная деятельность, как правило, совершается в пределах уже разработанного предметного поля, по отработанным методам, что не предполагает обращения к основаниям выделения этого предмета, вопроса об обоснованности методов. Но все-таки каждый прорыв в той или иной области познания, каждая «научная революция», всегда связан с пересмотром основ уже имеющегося познавательного опыта.

Если же говорить о философии, каждый подлинный акт философствования целостен: он проясняет одновременно и свой предмет и себя самого; здесь по существу речь идет об одном и том же — о бытии вопрошаемого, вопрошающего и вопрошания. Конечно же сказанное обязывает прежде всего прояснить наше понимание философствования.

Аристотелева «первая философия» открывает нам, что удивление — начало философствования. Удивляет непонятное, не укладывающееся в наше привычное понимание мира. Но более того основой удивления является невозможность понять что-либо, непостижимое. Неосвоенное приковывает внимание. Непостижимое завораживает, захватывает нас. Философствование возникает, когда человек встречает предел освоенности, понятности в мире.

Сталкиваясь со своим пределом, движение становится целостным, если предел — это смерть, целостной предстоит перед нашим умозрением, или в нашемее переживании, жизнь, если мы встречаем предел наших познаний, тогда возникает вопрос об их основаниях в целом. Но в том-то и специфика человеческого опыта, что в нем открывается за-предельное. (Это давняя философская истина, ясное понимание которой автору в свое время дала работа С.Л. Франка «Предмет знания», 1915). Любой, физический например, процесс прекращается, дойдя до своего предела (и то по классической физике совершается переход одного вида энергии в другой). Для нас же предел — это порог запредельного.

Акт философствования и совершается как попытка постичь что-либо в этом мире, бытие этого мира, наше бытие-в-мире как такое, которое предстало перед нами в целом, как ту определенность, которая высветилась для нас на фоне запредельного ей. Философствование возникает из этой нашей завороженности, захваченности, когда мы обретаем способность видеть все «посюстороннее» в свете запредельного.

Философствование совершается всегда «на грани» запредельного и определенного, трансцендентного и имманентного. Так, «Критика чистого разума» Канта ценна не только тем, что раскрывает возможность «синтетических суждений априори», обосновывает современное ему естествознание. Эта работа относится к образцам философской классики во многом, поскольку от начала до конца она являет нам подлинно философское мышление; ее автор прояснил саму ситуацию философствования, показывая его двойственную устремленность к трансцендентному и направленность на познание определенного в сфере доступного человеческому рассудку опыта. Стало быть такой дуализм у Канта — не слабость его гносеологии, в нем выражается нечто наверно наиболее истинное о философствовании, человеческом познании и сознании вообще. Сформулируем это так: нет познания без «опыта» непознаваемого, феноменального без ноуменального; нонсенс — все нами постигаемое, если оно не раскрывается на фоне непостижимого, если отсутствует осознание естественности устремления нашего разума за пределы познаваемого, естественности человеческого желания понимать то, что понять не дано, желания понимать, невзирая на невозможность этого и вопреки ей.

Философствование предстает перед нами, таким образом, не только в плоскости метафизической или гносеологической, но также и в экзистенциальной как человеческое стремление освоить мир, прояснить свое бытие. Хайдеггер, раскрывая свое понимание философствования, обратил внимание на высказывание Новалиса о философствовании как о нашем стремлении «повсюду быть дома». Так значит в самом философствовании открыта бытийная ситуация неподлинности сведения человеческого существования к фактичности бытия-в-мире, к озабоченному овладеванию в принципе, потенциально, уже освоенным внутри-мировым сущим. В этом мире мы всегда «не у себя» не потому, что он нам чужд, но скорее поскольку нам всегда открыта возможность иного, выход за пределы настоящего.

Говоря о своем бытии, мы называем «сознанием» не только сами наши отдельные «направленности» на те или иные предметы, не только совокупность интенциональных актов, но и «видение» такого «в целом», которое пpевосходит все данности этого мира, то, что уводит нас всегда далее всего уже охваченного, определенного. Это такая основа сознания, которую мы предлагаем называть «переживанием бытия». «Переживание бытия» — это опыт наиболее достоверный и наиболее неопределенный. Именно здесь сооткрыты постижимое и непостижимое, имманентное и трансцендентное. Именно в этом опыте — исток нашего философствования и в его исходных очевидностях, и в его неудостоверяемости. То, что говорил Сократ о своем незнании, что писал Хайдеггер о неудостоверяемости нашего философствования, свидетельствует не о нашей слабости, но о способности быть обращенными к основам всего понимаемого нами определенно, достоверно.

Таким образом, наше удивление, наша завороженность, захваченность непостижимым, открытость неизъяснимой основе всего данного нам в опыте, настроенность, в которой наше понимание бытия переживается неудостоверяемым — это и есть черты философствования.

Философия сегодня — это институциализированная область человеческого познания. Но философствование как бытийный человеческий акт не может быть описано только определенными формальными признаками. Сложилась такая ситуация, когда та или иная деятельность (например написание текстов или чтение лекций) может иметь все формальные признаки философской и полагаться профессиональным занятием философа, но не быть в то же время философствованием. Это встречается чаще, нежели можно подумать. Например, изложение лекционного материала, когда оно не содержит в себе, скажем так, «энергии» человеческого вопрошания о бытии, переживания неизъяснимости основы всего сущего и в то же время стремления находить ответы, прояснять, делать определенными наши познания о мире, о своем бытии-вмире. Преподавать догмы или быть релятивистски безразличным к излагаемому, значит считаться философом по внешним признакам. Не является философствованием и такое занятие, в котором делом интеллектуального удовлетворения или оплачиваемым ремеслом будет рассмотрение той или иной проблемы с определенной точки зрения (заданной идеологически либо произвольно избранной). Нет философствования «под заказ» или философствования без индивидуально переживаемой, интуитивно открытой очевидности его исходных положений. Нет философствования, не вовлекающего самое бытие человека, не ставящего под вопрос самого вопрошающего (Хайдеггер). Догматизм и релятивизм — вот те плоскости, в которые не может позволить себе оступиться философ. Его удел — быть на грани постижимого и непостижимого, придерживаться личностно очевидного, но без претензий на владение абсолютно истинным, допускать оправданность иной философской позиции, подвергая ее в то же время проверке по тем критериям, которыми создается само поле философского дискурса, конституируется философское сообщество.

Философия не догматична, и это делает ее научной. Философия — не интеллектуальная игра «в подходы и точки зрения», но по-человечески серьезное дело, насколько серьезна сама жизнь человека. Догматизм отказывает в праве на индивидуальность философской интуиции, исключает дискурс, диалог. Интеллектуальный релятивизм подходов и точек зрения лишает философствование вообще какого-либо практического смысла, а именно ее назначения как способа прояснения человеком своего бытия, как опыта наших вопросов и ответов о смысле мира и бытия в нем.

Конечно же к сказанному нужно добавить, что невозможно безошибочно и определенно разделить всех философов по профессии на философов «подлинных» и тех, кого относят к философам только по формальным институциональным признакам. Правда в том, что философствование — не что-то раз и навсегда данное, постоянно присущее кому-либо. Наша неудостоверяемость в своем философствовании, о которой говорил Хайдеггер, обозначает в частности то, что нам доподлинно не известно, философствуем ли мы в данный момент (или уже не удержались на грани, разделяющей догматиков и релятивистов). Дело в невозможности объективировать предмет философствования, а поэтому нет возможности определить и его самое. Философствование исходит из человеческого переживания бытия, захваченности неопределимым (лежащим) в основе всех возможных объектов. Переживание бытия пронизывает собственно всю человеческую активность, есть ее глубинной сущностью. Оно погранично само (ведь это грань постижимого и непостижимого, имманентного и трансцендентного) и наиболее явственно открыто в так называемых «пограничных ситуациях» человеческого существования. Настроенность переживания бытия находит свое выражение (в зависимости от наших склонностей) в художественном творчестве, во всевозможных значительных и самых скромных человеческих поступках. Для философа — это состояние бодрствования его мысли, это тот внутренний свет, когда проясненным и высказанным в своем бытии может стать и становится то, на что направлено его внимание. Философствование как переживание нельзя объяснить тем, кому оно не знакомо. Имеющие этот опыт могут друг друга понять, тот, кто умеет его выразить, способен разбудить такой опыт в другом — вот и все дело философа, иного в философии не бывает.

Как бы малооправданными ни были однозначные оценки философии, нам представляется, что часто мы встречаем именно примеры забвения смысла философствования в нашем его понимании как человеческого способа быть на грани постижимого и непостижимого, индивидуально очевидного и подлежащего обоснованию, удовлетворяющего критериям общезначимости. Принятие во внимание отмеченных особенностей философствования является условием корректного философского рассмотрения любой темы. Примером, позволяющим ясно показать важность понимания специфики философствования, будет для нас вопрос о сущности религиозного сознания. Религия собственно и существует на той грани познаваемого и непознаваемого, личного и общезначимого, о которой мы ведем речь, подчеркивая особенности философствования.

Рассмотрим наиболее общие возможные варианты философского осмысления религиозного сознания. Во-первых, это взгляд, согласно которому религиозное сознание — один из этапов становления человеческого сознания. Предельно схематично характеризуя эти этапы, можно сказать, что вслед за мифологическим, для которого понимание человеком себя и мира характеризовалось посюсторонним одухотворением всего сущего (анимизм) по аналогии с наделенностью сознанием самого человека, идет религиозное сознание, для которого характерно удвоение мира на имманентный и трансцендентный; затем следует просветленное разумом сознание, когда человек и мир понимаются с научной точки зрения, где трансцендентное становится историческим будущим человечества. Зачастую в подобных схемах религиозное сознание «снимается» философией (в развитии самосознания духа у Гегеля; в процессе формирования научного (философско-материалистического) мировоззрения в марксистской философии). Видимо само историческое понимание религиозного сознания имеет свою оправданность, но во всяком случае не а тех концепциях, которые утверждают его преходящесть. Ведь сразу возникает вопрос: возможно ли толковать сохранение религиозного сознания как пережиток прошлого? Очевидно, во многом нет. Прежде всего взгляд, согласно которому религиозное сознание — это только этап становления человеческого сознания, страдает погрешностью познавательного максимализма или назовем ее рационалистическим оптимизмом. Не говоря уже о его неоправданности культурно-исторической, сейчас очевидной, мы остановимся на чисто философской стороне дела.

Философствование, как мы писали, всегда на грани постижимого и непостижимого. Сохранить настроенность удивления, открытости в трансцендентное, не в для-нас, но в само-в-себе-сущее, переживать неподвластность себе мира и неудостоверяемость своего понимания бытия — необходимое условие философствования. Вне этого царят догматизм и релятивизм. Именно таким отклонением мы и можем объяснить взгляд на религиозное сознание как на неразвитое сознание. Утверждать возможность его «снятия», значит отрицать непостижимое, трансцендентное, значит погрешать против жизненно-практических очевидностей, значит в итоге делать излишней саму философию (ведь когда не актуализирована проблема познаваемости мира, достоверности человеческого понимания бытия, тогда философия не имеет своего предметного поля, отличного в чем-либо от предмета других наук в целом).

Возможен взгляд на религиозное сознание изнутри религиозной же позиции. Это взгляд по существу нефилософский. Какие бы анализы религиозного сознания ни давали богословы, это не будет иметь отношения к философии, если утрачена грань постижимого и непостижимого. Для сциентизма и вообще точки зрения человеческого рассудка в ее чистом виде непостижимого нет в принципе. Для богословской же позиции непостижимое «дано» в доступных человеческому восприятию и рассудку образах и понятиях — прежде всего в священных текстах.

Если религиозное сознание мыслится не как человеческое неудостовереямое в своих познаниях, но как Богом данное, эта позиция (будь она хоть и абсолютно истинна) все же не философская. Философ — не толкователь священных текстов. Будь он религиозным человеком, философ может лишь исходить из очевидностей его религии, строя далее ориентированную на рациональный дискурс аргументацию, исходя из допущения нерелигиозной позиции собеседника или читателя. Он не вправе использовать свои религиозные и точно также атеистические убеждения в качестве аргументов, поскольку тогда нарушается мера корректности философского рассуждения, пределы его общезначимости. Именно такое соблюдение границ отличает известных миру философов, религиозных по своему мировоззрению.

На основе всего нами сказанного сформулируем общее правило (и критерий) философского осмысления религиозного сознания: оставаясь философом в своем мышлении, т.е. философствуя, никто не может позволить себе доказывать религиозные очевидности, равно как и опровергать их, не рискуя впасть в догматизм или релятивизм.

Суть дела в самом человеческом сознании. Сознание — это вечная загадка для нас, наделенных им. Само сознание не исчерпывается воспринимаемым и познаваемым, но всегда устремлено за пределы всего всякого возможного опыта. Трансцендентное есть истина нашего сознания, а в открытости трансцендентному заключена и возможность философствования и равным же образом естественность религиозного сознания.

Добавить комментарий