Немного выпадая из жанра...


Какие уж там эстетические изыски! — К «обнажению приема» приходится прибегнуть поневоле… Но — по порядку.

Декан Философского факультета Санкт-Петербургского университета Ю.Н. Солонин обратился ко мне с просьбой написать о М.С. Кагане. К его юбилею. Почему же не написать? Ведь мы знакомы почти полвека. И не только знакомы, но и… Да что говорить! Только, когда это нужно? Да… Срок — точно рок!…

Как объяснить глубокоуважаемому Юрию Никифоровичу, что я пребываю в затяжной житейской передряге — вынужден был отказаться от мастерской («мастерская» — чересчур громко, — старенькая мансарда) — платить дорого (не жалоба, а лишь констатация), что на меня «свалилось» 90 (девяносто!) коробок с книжками, каталогами, рукописями, словом, «бумажками» (в общем-то единственным, остающимся после нас!) и — пойди отыщи нужное…

Ладно, говорю, тяжко вздыхая, постараюсь…

Ползая среди инсталляций, непроизвольно воздвигнувшихся из коробок с почти магическими надписями: “Danich Ementaler”, “Santa Maria” и совсем уже трансцендентальными: «Кристалл», «Русский размер» (куда там Уорхолу с его натужной подделкой картонной тары из дерева! — здесь все подлинное!), пытаясь довести до кондиции плановую музейную работу, соображаю, что же я скажу о Кагане, об искренне мною уважаемом Моисее Самойловиче, о дорогом Мике? Да не воспримется последнее словосочетание как фамильярность. М.С. Каган старше меня не только на 7 лет, но и на целую — самую большую в ХХ веке — Войну. Война — тот водораздел, который определил огромную дистанцию между нами. Уже этого было бы достаточно, чтобы я относился к М.С. Кагану как к старшему брату. При том — фронтовику. Сколь почтительно, столь и доверительно. Тем более, что М.С. Каган никогда не подавлял своим авторитетом, всегда готовый и к участию, и к поддержке. Он был оппонентом на моей защите. Он рецензировал в издательствах мои книги (неизменно «входя» в авторскую концепцию и развивая ее). Конечно же, суть дела не в положительных рецензиях (безусловно очень важных в те времена) и даже не в конструктивных советах. Шла борьба. Сложная, упорная, изнурительная, в которой не без труда приходилось отвоевывать одну позицию за другой. Но так или иначе — в истории ли с группой «Одиннадцати» (под этим «кодовым названием» объединились на выставке 1972 года замечательные питерские художники: Е. Антипова, З. Аршакуни, В. Ватенин, Г. Егошин, Я. Крестовский, В. Рахина, К. Симун, В. Тетерин, Л. Ткаченко, В. Тюленев, Б. Шаманов — первая легальная оппозиция официозу), когда «Ленинградская правда» превратила меня в главный громоотвод партноменклатурного раздражения, а М.С. Каган выступил со статьей в московском — всесоюзном! — журнале, отстаивая творческое кредо участников Группы («Творчество», 1973, №11); или при обсуждении книг Г.А. Недошивина и «Морфологии искусства» самого М.С. Кагана, мы всегда, — не сговариваясь! — были по одну сторону баррикад. (Тут-то, наверное, и перешли на «ты», и мое дружеское обращение «Мика» стало лишним свидетельством доверия).

Все это так. Но, вспоминая (среди коробок с гипнотизирующими заклинаниями: «Ливиз», «Талосто», “Bananas” об этом, я с грустью понимал, что для адекватного разговора о М.С. Кагане чисто фактических сведений маловато. Да и в них ли главное?

И вдруг — прямо-таки по законам волшебной сказки — звонок М.С. Кагана.

 — Знаешь, я, наконец, прочел твою последнюю книжку «Эмпиреи», — понравилось! И вот что я подумал: может быть, согласишься дать в тот самый юбилейный сборник свои стихи? Об искусстве. О Слове.

Признаюсь, я немного опешил. (В голове прокручивалось: очевидно, мой тяжкий вздох был услышан Деканом Философского факультета и смысл этого вздоха как-то долетел до Кагана. Мика в очередной раз протягивает мне руку. Трогательно! Вспомнилось и то, что рассказывал мне мой старинный друг, тартусский мудрец Леня (Леонид Наумович) Столович: «Мы с Микой как-то долго ждали поезда, и я читал ему наизусть твои стихи: «На мексиканской выставке», «Расстрелянные мученики гетто…» И Мика удивлялся: «Неужели это Лева?»

В самом деле, почему бы не «преподнести» к юбилею друга стихи, которые находят его душевный отклик? И все же, такая мотивировка почему-то не казалась мне убедительной. Оторопь не спадала.

 — Мика, но ведь это нарушит жанр: в сборник, издаваемый философским факультетом — и какие-то стихи?!
 — Ну, и что? Ты же пишешь о философии искусства. И в стихах — философичен.

Я (про себя) усмехнулся, — вспомнил, что на одной из книг, подаренных М.С. Каганом, я вполне осмысленно и убежденно написал примерно следующее: «Поэту философских построений…» Вот где он, «мостик» для внутреннего диалога! К нему, такому диалогу, должно быть, и приглашал М.С. Каган. В самом деле, разве не является поэзия в своем пределе — философией? И разве философия в своем замахе не есть поэзия? Не вожделеют ли втайне друг о друге эти взаимодополняющие формы «человеческой деятельности»? Не зря же позвонил М.С. Каган. Уж, наверное, ему ясно, что и когда «говоришь стихами», главными вопросами остаются вопросы о конечном и бесконечном, о сбывшемся и несбывшемся, об одиночестве, преодолеваемом любовью и творчеством, — то бишь, о смысле отпущенного нам бытия. Ну, разумеется, М.С. Каган не мог не понимать этого. И пусть многие коллеги, исповедующие принципы «дегустационного» искусствознания, говаривали: «Каган идет не от искусства, он — отвлеченный теоретик, схематик», я, — знавший с детства, как пахнут краски, — с этим не соглашался. Ибо чувствовал себя в «построениях» М.С. Кагана свободно. Они меня никогда не сковывали. Наоборот, задавали масштаб размышлению.

Наверное, как и для многих, М.С. Каган был для меня мощным камертоном интеллектуального всеохвата. (Использую глаголы прошедшего времени, так как пишу о явлениях для меня очевидных в своей свершенности, состоявшихся). Он обладал счастливым даром индуцировать мысль собеседника, пробуждать его креативные способности. Не боялся обнажать полярности и находил их взаимообусловленность. При этом его умственные конструкции поражали и восхищали живой подвижностью, вариативностью. Он умел выстроить концепцию и умел рыцарски отстаивать ее.

Думаю, именно как рыцарь в своей исповедальной книжке «О времени и о себе» М.С. Каган расценивает себя «вчерашнего» весьма сурово; что ж, собеседование с собственной совестью — процесс глубоко интимный. И каждый вправе судить себя — что делает ему только честь! — по высшему счету. Но ей богу же, мы — я говорю о себе и о коллегах, моих ровесниках, — стремились на лекции и доклады М.С. Кагана не в надежде научиться тому, как «ходить по проволоке, махая белою рукой», то есть постигать искусство балансирования — лавирования. Но — ловили, впитывали в себя дух антидогматизма, широты осмысляемых горизонтов, а значит, — той «тайной свободы», о которой, вспоминая Пушкина, писал Блок.

Собственно здесь можно бы и перейти уже к стихам. Только одна оговорка.

Полагаю, что заповедь о «тайной свободе» — «сегодня» столь же актуальна, как и «вчера». Да, да, я тоже хотел бы надеяться на «бескорыстный поиск истины» 1. Но «бескорыстье» — в условиях рынка, тоталитарного монетаризма — нонсенс. Внимая экономистам, допускаю, что извлечение прибыли является мощным стимулом развития экономики. Однако прибыль никогда не была и не может быть целью человека, творчества, и это никак не учитывается философией рынка. Согласно его системе, выходит, что труд художника, поэта, философа — не имеет собственной стоимости. А следовательно — и критериев качества. И это гибельно для культуры, посколку культура — мир не количеств, а качеств. Не цен, а ценностей. Недаром же с детства вошли в наше сознание строки о творце: «Всех строже оценить умеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник?» И — чуть перефразируя классика: можно продать рукопись, но вдохновенье не продается.

Остальное, я думаю, доскажут стихи. За возможность опубликовать их мне — как автору — бесплатно (что по нынешним временам почти диковинно!) я благодарю Философский факультет Санкт-Петербургского университета. Хотя это и не философское решение вопроса.

А дорогого и искренне любимого мною Моисея Самойловича Кагана, с которым я позволил себе разговаривать, все-таки, немного выпадая из юбилейного жанра, от души поздравляю с его Большой Датой и желаю здоровья, а также реализации всех творческих замыслов.

Прометей

Я же знал — за любовь мою
уготована мне расплата.
Громовержца речь узнаю,
как стихи, что учил когда-то:
«Ты бессмертен,
Прометей,
ты провидишь вперед на столетья,
но известно ль тебе, грамотей,
что устанешь ты от бессмертья?
В кандалы его!
Под конвой!
Да, провидца, бишь, проходимца.
Но чтоб был немножко живой,
потому — еще пригодится…»
… Вот она и моя скала.
Это место я вспомнил сразу.
Узнаю моего орла
по косящему нервно глазу.
Над моей жужжа головой,
вороненые вьются мухи.
О, за что я еще живой?
Не иначе — за эти муки!
Призываю смерть. — Невмочь.
Мне дышать уже больше нечем.
Но нисходит на землю ночь.
И к утру зарастает печень.
Когда огненный этот паук-
солнце
снова к небу прилипло,
я, наверно, не вынес мук,
я, наверно, выдохнул хрипло…
Тенью
облако нашло.
Потянуло ветром с залива.
Солнце сдвинулось тяжело
и за полдень перевалило.
… Я почетно списан в запас,
примиренно увенчан славой.
Где угодно мое «сейчас»,
но «всегда» — на скале той самой.
И как будто сплю наяву —
мой орел прилетает усердно.
Оттого и вечно живу,
что страданье мое —
бессмертно.

Начало 1970-х гг.

Музыка

Как морской прибой — изначальна,
возникаешь, наверно, ты
из молчанья,
из мычанья,
из отчаянья немоты.
Подойди, бессловесная истина,
прикоснись осторожно к душе,
что молчит, захолустна и лиственна,
но вздохнуть посмела уже,
хоть еще не хватает дыханья
от схлестнувшейся с ней беды,
а кругом — тишина глухая
и звезда не слышит звезды…
Мировое горнее эхо
в звуковых ловя зеркалах,
за пределы краткого века
начинай восхождение, Бах!
За собою веди, напутствуй,
оставляя там, позади,
суеты моей лилипутство,
надо мной меня возводи!
… Острием живого побега
я взойду на свет голубой.
А беда моя, как победа,
объяснится сама собой.

Первая половина 1970-х гг.

Уроки рисования

Так говорил учитель, кроме шуток:
«Смотрите иногда по сторонам,
хватайте не предмет, а промежуток.
Кому-то бублики. А дырки — нам.
Нет чайника! Есть сегменты и клинья,
похожие на плавники, на крылья,
изогнутые туго и легко,
пускай не здесь они, а далеко…»
Рука моя антипредмет чертила,
который лик предмета намечал.
Из вычитаний строилась картина,
из несовместных будто бы начал.
Мне памятен завещанный урок:
живи, ежеминутно просыпаясь!
И знай: осмыслен длительностью пауз,
ах, вроде бы пустячный диалог.
Прислушиваясь к речи на теченье
немого жеста слух переключи.
А слова сокровенное значенье —
в том, как метнулся язычок свечи!

Начало 1970-х гг.

Метафора


Переклик, перескок, переброс,
отголосок, неверное эхо —
не ответ еще на вопрос,
может, лишь предвкушенье ответа…
Как тоскливо мечтает о том,
чтобы только сравниться, сродниться
хоть со снегом, хотя бы с бинтом,
одинокая эта страница.
Лишь в другом обретаешь язык.
Одиночества обреченность
наобум посылает призыв —
непосильна неизреченность!
Возмечтав — от тоски, от любви —
уподобиться солнцу, ромашка
раскрывает обьятья свои,
кверху тянется, замарашка.
Набухают грозой облака.
Что играет ими? — Метафора!
Из ягненка — лепит быка,
из быка — растит Минотавра.
Своего не скрывая родства
с мертвым деревом сиротливым,
в небе молния произросла
моментальным его негативом.
В этот самый — негаданный — час
грянет гром — и ливень отвесней!
И врасплох настигает нас
озарение соответствий.

Первая половина 1970-х гг.


Надо же, пригрезится душе:
существуя позабытым раем,
все стихи написаны уже,
и мы только их припоминаем.
Принимай условия игры —
рыскай наподобие ищейки,
бейся о незримые углы,
попадай в незримые ячейки.
Вновь аукаются рифмы. Вновь,
как ответ в решении задачи,
с кровью перехлестнута любвь,
только так — и не моги иначе!
Но встревает маленький скворец
непредвиденной своею трелью:
ты первопроходец, ты творец,
хоть и преданный стихотворенью.
Стой сейчас, а вот теперь — иди,
глядя в темень, словно и не глядя.
Ну, и кто тебя толкает сзади?
Кто — ответь мне — манит впереди?
Образец? Программа? Ерунда!
Собственное ты возводишь зданье…
Ясно. Но откуда же тогда
счастье совпаденья, попаданья?

Середина 1980-х гг.

Запоздалый пророк

Недотепа, чудак, оборванец всего лишь,
ну кому интересно, что там глаголешь?
Отойдите от нас, прорицаний соблазны, —
свой итог мы заранее знать не согласны!
И бредет, ковыляет, не узнанный родиной,
ни друзей, ни врагов на земле не нашедший,
запоздалый пророк, кликуша, юродивый.
Запоздалый пророк, городской сумасшедший!
Он идет… А зачем — понимает едва ли.
Чтоб мальчишки на «ты» его называли…
Чтоб дойти, может быть, до такого-то года…
Чтобы просто не вывелась эта порода…
Ни к чему ему лавры, регалии, почести.
Но! Не существует пророка — без площади!
Где оно, площадное голодное эхо?
Нет пророка без отзвука, без ответа!
Где ответ?… Он и за морем не отыщется…
Схороните здесь иссохшее тело.
Потому как
пророка нет без отечества,
без того, что услышать его
не хотело!

1985


Нонне Слепаковой
А.С. Пушкин

Что поделать, коль вправду он
не надменным самоизбраньем,
но сознаньем, что «есмь», уязвлен,
тем, что дышит, гибельно ранен.
По призванию — он изгой,
по заданию — «не от мира»,
ибо мир какой-то иной
разумеет златая лира.
И объемля незримый ад
в вере (равно как и в безверье!),
он, вкусивший Моцарта яд,
постигает горечь Сальери.
Кровожадное божество
посвящения злая аскеза
с ним повязывают — мастерство,
лед отсвечивающего железа.
И в несбыточные края
устремленный, собой не владея,
воспаренье свое кроя —
не из собственного ли паденья? —
он и впрямь ничтожнее всех,
всюду
электризующий воздух,
свой влачащий постылый грех
вожделений амбициозных…
И не зря к нему жизнь строга,
в неудачах он зреет, злея, —
ибо истинная строка
и рождается — из уязвленья.

1997

Моление об имени

Незаписанная череда
дел и бед, что нес, чертыхаясь,
постепенно уходит туда,
где томит
бессловесности хаос.
И невысказанная любовь,
капель солнечных перезвоны —
неуслышанные — вновь
сходят к призракам Персефоны.
И опять — такая тоска:
тает облачко в небе… И лето,
как бы
не находя языка,
утекает меж пальцев нелепо.
Мгла беспамятства — тихое зло —
подступает без умысла злого:
было, схлынуло, утекло —
то, чего не yзрело Слово.
А не названо — не рождено!
Пусть безликим круговращеньем
и подхваченное! — оно
не востребовано
крещеньем.
И — немая в своей глубине —
что ни вещь — взывает с мольбою:
дайте имя, название мне —
и тогда отвечу любовью!
Имена — не сгорают дотла.
Вечны даже «миги» и «духи».
Цинандали — эпоха была.
И эпоха
бормотухи.
И азарт содружества был
(вживе, не на телеэкране).
Был отчаянья праведный пыл.
Было пыла перегоранье…
Вот и прячешь и желчь, и вой
в рукописные вышиванья,
искупая хоть как-то свой
безысходный грех выживанья.


1997


Но только песня зреет…
А. Фет

О, Господи, прости меня!
Я не готов
в дорогу —
взойти мои растения
не успевают к сроку…
Ах, это лишь метафора.
Но смысл — кому неведом?
Кормить уже кота пора, —
и оправданье — в этом!
Всё в жизни одноразовой,
всё только лишь попытки,
и как ты их ни связывай, —
не собраны пожитки.
Прости, но не готов еще!…
Вот, вымою посуду, —
и — отыщу сокровище!
А отыщу — прибуду!
Не отвечай усмешкою
на просьбу об отсрочке, —
я не напрасно мешкаю
оставить на листочке —
скорей всего — послание.
К себе — и от себя же.
О чем оно — заранее
и сам не знаю даже…


2000

Примечания
  • [1] Ук. соч. С. 10.

Добавить комментарий