Понимание со-бытия


[13]

Понимание как таковое опирается не на понимание отдельно взятого сущего, а связывает в едином процессе как понимающего, так и понимаемое, равно как и контекст, в котором происходит само понимание. Мы можем говорить о со–бытийности понимания, т.е. когда все указанные три момента взаимоформуются и взаимодействуют в едином пространстве. Иными словами, мы понимаем сущее через его включенность в общее пространство со–бытия и через взаимный процесс о–пределения/ определения. Со–бытие же развертывается в различных горизонтах и перспективах, прежде всего во временной и онтологической сферах. В данной статье и будет осуществлен метафизический анализ со–бытия бытия, данного как со–бытие в онтологической и временной перспективах, как то, что формует процесс понимания как включенности в общее со–бытийное пространство.

Стершаяся чеканка языка

Язык не только включен в процесс понимания как простое орудие или среда. Он может оказать и помощь, указывая на неожиданные «накопленные» предыдущими поколениями, но скрытые для обыденного взгляда, и возможные пути анализа, особенно если дело касается герменевтики. Наш родной русский язык — не исключение. То, что подчас может показаться игрой в слова в стиле Хайдеггера 1, «коверканье» их исконного смысла, может обернуться драгоценной находкой мысли. Язык хранит в себе как скрытый резерв мудрость прошедших поколений и тот «первый» взгляд на какой-либо предмет или сущее, который именует/ называет это сущее. Поэтому язык может улавливать в сущем нечто, к чему мы уже привыкли и что перестали замечать.
[14]

Малларме сравнивал повседневное употребление языка со стершейся от времени монетой, которую люди передают из рук в руки в молчании. Мы привыкли к словам и не видим их «стершийся» потенциал. Нам порой требуется усилие, чтобы разглядеть первоначальное изображение, чеканку и этим восстановить свежесть и возможно наивность «первого взгляда», который может быть видит существенное. Конечно, речь не идет о восстановлении этой, скорее всего наивно-мудрой, ситуации первого именования. Речь идет о «всматривании», вернее «вслушивании» в язык и слово, ибо в результате этого пристального внимания мы можем «увидеть» совершенно иное. Именно такой пристальный взгляд дает слову быть Словом, воссоздавать, по сути, ситуацию «первого именования» сущего, с присущей ей усилием по со–гласованию сущего и человека, а также восстанавливать ту роль языка, которая стирается повседневностью его бездумного и безучастного употребления.

В этой статье нам хотелось бы выделить два ключевых слова, которые русский язык дарит нам, но которые можно прочитать по-иному, чем это принято в повседневной практике языка. Эти два слова — «со–временность» и «со–бытие». Но начнем по порядку.

Итак, со–временность.

Сущностное в современности: со–временность современности

Прежде всего, нам необходимо определить сам термин со–временность. Со–временность — это вневременность и временность одновременно, данные как сущностные «измерения». Со–временность «вневременна», поскольку указывает на то «измерение» времени, которое не может быть разделено на непроницаемые друг для друга и различно положенные прошлое, будущее, настоящее. Со–временность также временна, т.е. современна и ситуационна, поскольку про–являет то сущностное, что и определяет современную ситуацию.

Понимания современности возможно только как уяснение и прояснение современной ситуации как со–временной ситуации. Прояснение же современной ситуации есть прояснение сущностных моментов последней. Это прояснение должно быть дано во временной перспективе, т.е. сущностным образом во временном измерении, когда какое-либо сущее становится сущим лишь в той [15] мере, в какой оно постигается не как что-либо случайное, а как необходимое. Стоит уточнить, что необходимое — это ни в коей мере не жестко детерминированное. Необходимое — это оправданное в своем бытии во временной перспективе, которая включает не только настоящее, а прошлое и будущее. Однако, временная перспектива — это перспектива, которая незамкнута со всех сторон, а не только со стороны будущего. Временная перспектива открыта и именно это и делает ее свободной в необходимости, лишая необходимость детерминизма.

Таким образом, современная ситуация может быть осмыслена как сущностная тогда, когда она со–временна или «вневременна» в том значении этого термина, которого мы придерживаемся, или она не есть жестко привязанная лишь к наличному моменту, а дается во временной перспективе.

Наконец, сущностное в современной ситуации есть то, что является формующей причиной самой ситуации. Это узловые «точки» современности. Они являют собой целое «гнездо» (по выражению Витгенштейна), поскольку эти узловые «точки» (силовые центры) не могут быть осмыслены как изолированные, ибо всегда даются именно как центры, возникающие на пересечении. В данном случае, конечно, речь не может идти всего лишь об описании структуры ситуации. Простое описание компонентов, составляющих ситуации, в лучшем случае даст синхронический срез, который интересовал мыслителей разве что на раннем этапе развития структурализма.

Но даже само описание сущностных моментов структуры есть описание формующего начала с определенной точки зрения, а значит есть описание того сущностного, что определяет современную ситуацию. Поскольку же структурное описание конфигурации дается как определяющее современность, то оно со–временно во втором значении этого термина.

Таким образом, современность сущностна когда она со–временна, когда она постигается в своей формующей причине, в своей структуре, осмысленной сущностным образом, и когда она дается во временной перспективе.

Со–бытие/событие бытия

Вопрос о бытии — вопрос принадлежащий по праву к самой сердцевине метафизического вопрошания. Пытаясь понять что [16] такое метафизика или философия, дать их со–временное толкование, мы не вправе обойти этот вопрос. Трудность вопроса о бытии — «традиционная» трудность философии. В самом деле, говорить о бытии, о бытии бытия, определять бытие можно только иным образом, нежели любое другое сущее. Мы можем без колебания говорить: какое-либо сущее есть, бытийствует, «обладает» бытием. Дерево есть, существует; но как можно употребить в том же самом смысле глагол «есть» по отношению к самому бытию — бытие есть? Бытие имеет уникальный «способ существования», «способ бытийствования», который есть нечто иное, чем бытие реально существующих предметов, представленных в понятии.

Стоит сразу же отметить, что в подобном положении оказываются и многие понятия (данный термин употребляется в логическом смысле), которые не имеют референта в реальности. Действительно, что можно сказать о бытии свободы или необходимости? Их существование нельзя удостоверить тем же способом, что существование упомянутого дерева.

Гегель рассматривает бытие как наиболее бедное понятие, которое даже не может быть отличимо от небытия. «Бытие — это понятие только в себе…» 2 Как наиболее абстрактное понятие, чистая абстракция, неопределенная простая непосредственность, бытие есть «идеальное» начало, стартовая точка для всей его системы. У Гегеля, таким образом, бытие — беднейшая ступень развития понятия. Нам важно выделить следующее: бытие не имеет и не может иметь никаких предикатов, которые сказываются о нем, как эти предикаты сказываются о другом сущем, т.е. оно, можно сказать, незримо для рефлексии и ускользает от нее по причине своей предельной простоты. Эта предельная простота бытия не дает возможности «схватить» его, поскольку «дальнейшие и более конкретные определения уже не оставляют бытие чистым бытием, таковым, каково оно непосредственно есть вначале. Лишь в этой чистой неопределенности благодаря ей оно есть ничто, невыразимое…» 3

М. Хайдеггер так же видит трудность вопроса о бытии. Прежде всего, Хайдеггер различает бытие и сущее. Мы можем гово- [17] рить лишь о сущем, но не о бытии, т.е. бытие не дается нашей рефлексии, поскольку оно, как самое ближайшее, невидимо. Бытие подобно «ситуации» зрения, которое все видит, но не видит себя самого. Бытие как бы проходит сквозь «пальцы» рефлексии, не оставляя нам никакой возможности с ним «вступить в контакт», в такой же, в какой мы вступаем с сущим. Описание бытия поэтому не может быть идентичным описанию сущего. Хайдеггер даже предлагает употреблять Sein ist (Бытие есть) перечеркивая глагол, тем самым подчеркивая, что бытию свойственен иной «модус» существования, а также то, что любая попытка описания бытия с помощью языка не совсем корректна.

Таким образом, и в системе Гегеля и в системе Хайдеггера бытие дается как нечто, что есть труднейшее для рефлексии, у Гегеля из-за его предельной абстрактности и пустоты, у Хайдеггера из-за его своеобразной «трансцендентности» и, одновременно, неразличимой близости. Бытие таким образом — «транс–цендентно» и «транс–парантно» (transparence — прозрачно). В подобной интеллектуальной ситуации транс–парантности и транс–цендентности бытия нам стоит либо вообще снять вопрос о бытии, либо попытаться еще более углубиться в него.

Итак, что мы можем сказать о бытии? Таким образом, вначале ставится вопрос, который и задает «интеллектуальное пространство» для бытия. Даст ли нам развертывание этого вопроса «в конце» бытие? Тогда бытие оказывается подчиненным вопросу? Или вопрошание в чем то тождественно бытию? Не будем торопиться и рассмотрим по порядку.

Прежде всего, не станем так жестко разделять бытие и сущее, ибо понятно, что сущее так или иначе «соприкасается» с бытием. Сформулируем это так: сущее причастно бытию и с ним связано. Подобное рассуждение позволяет нам найти выход из тупика, в котором мы могли бы оказаться, если бы остановились в той интеллектуальной позиции, какую нам предлагает Хайдеггер. Со всеми последствиями — от неизречимости бытия до его забвения.

Таким образом, пускай даже мы ничего не можем пока сказать о бытии, из-за его ли «пустоты» или из-за того, что оно слишком неразличимо близко к нам, но это вовсе не значит, что у нас нет возможности с ним «соприкоснуться». И речь сейчас идет не о «вчувствовании», а о рефлексивном постижении. Если какое-либо сущее есть, то значит оно «связано» с бытием, причем эта «связь» есть существеннейшее в этом сущем, ибо без «связи» с [18] бытием, которое есть «одновременно» овременение этого сущего, мы не можем говорить о сущем как о сущем. Бытие не есть нечто запредельное для рефлексии, оно дается в каждом акте рефлексии как изначальная и существенная данность любого сущего.

Пойдем дальше. Когда я говорю, что какое-либо сущее обладает бытием, например дерево есть, то я подразумеваю под этим, что оно, это сущее, является во времени. Чтобы обладать бытием, необходимо именно быть, или быть причастным времени, вступать в его «пространство», присутствовать во времени. Быть поэтому тождественно быть временным, находится в «стихии» времени, ибо если сущее не может хоть на миг быть причастно времени, то и говорить о его существовании вообще не стоит.

Далее, если мы имеем связь с бытием, то положенность бытия дает положенность сущего, а также положенность для нас связи бытия и сущего, т.е. связи бытия с нами и с сущим. Иными словами, раз бытие дано, положено, то дается и связь, дается сущее, а также то сущее, в котором осуществляется эта положенность, а именно, положена человеческая эк–зистенция. Причем это верно не только в отношении бытия: и сущее и человеческая эк–зистенция также взаимополагают друг друга. Бытие, таким образом, не дается как лишь беднейшее (Гегель) или как ближайше-прозрачное, а дается всегда как со–бытие. Положенное вместе с бытием со–бытие полагает не просто какое-либо одно сущее или какую-либо одну человеческую эк–зистенцию. Положенное бытие не есть отдельное сущее, и поэтому полагает одновременно тотальность сущих.

Итак, связь, которая дана вместе с бытием, полагает со–бытие бытия. Сама же со–бытийность бытия развертывается как время, но это значит, что оно со–временно, следовательно собирает в себе в ином временном измерении как вневременность вечности, так и сплавленность в настоящем прошлого и будущего. Отсюда вытекают два следствия.

Первое. Бытие как со–временное со–бытие события бытия дается и постигается как «коррелят» современности, оно включено и, одновременно, развертывается в со–временности современности. Благодаря этому снимаются проблемы, связанные с историческими формами постижения бытия, довольно сильно разнящиеся между собой: исторические формы постижения бытия, чтó представлено различными системами философии, всегда со–временны и со–бытийны. Поэтому же исторические формы [19] постижения бытия есть формы присутствия и развертывания бытия.

Второе. Структура со–бытия/ события бытия «подобна» процессу понимания как смыслопорождающей деятельности человека. А сам человек, и именно он, дает бытию стать со–бытием в своей истине. И потому со–бытие бытия может быть описано. Т.е. описание не есть простое символическое действие, внезапно изобретенное человеком, а сущностно.

Когда мы говорим о со–бытийности события бытия мы должны подчеркнуть, что эта со–бытийность не есть нечто подобное простому фактическому присутствию. Подобно тому как событие музыкального концерта не может быть описано и постигнуто как регистрация билетов сидящих в зале зрителей. Со–бытие не одномерно, оно многопластово, и, если отвлечься от коннотирующего для данного термина в нашей культурной парадигме, многомерно. Более того, поскольку оно есть также со–временность, то о нем можно говорить как о чем-то подобном «мирам» «Розы Мира» Д. Андреева, со–существующих друг в друге.

Итак, мы шли не от бытия, а от сущего. «Первичная» данность для рефлексии о бытии — это не бытие, а сущее, вернее событие/ со–бытие бытия, «первичная связь» бытия в со–бытии. Бытие нам дается как событие/ со–бытие бытия, которое может быть нами «отслежено» как сущее. Мы должны говорить о со–бытийности бытия, о изначальном развертывании бытия как «первичной связи» в со–бытие/ событие, об изначальной включенности в это со–бытие/ событие временности. Не сущее, таким образом, определяется/ о–пределивается бытием, поэтому бытие не может быть предикатом какого-либо сущего, а наоборот, бытие определяется/ о–пределивается со–бытием. И, как изначальная временность, это определение/ о–пределивание дается во временной перспективе. Вместе с тем, сама временная перспектива не может быть наглядно представлена моделью луча или прямой линии с неуловимой точкой-настоящим. Временная перспектива сохраняет и усложняет, как мы сказали, «многомерность» со–бытия/ события бытия. Поскольку же исследование бытия проводится человеком (а иное можно только что помыслить), то в со–бытийность бытия изначально включен вопрошающий человек и сфера идеального.

Как временное и пространственное со–бытие бытия, как раз- [20] вертывание, со–бытие бытия может быть описано, но это описание есть прежде всего о–пределение/ определение. И на этом мы должны остановиться.

Но прежде мы двинемся дальше стоит отметить один момент. Мы начинали наше рассмотрение с вопроса о бытии, который формовал «интеллектуальное пространство» бытия. Сам же вопрос был сформован как развертывание вопроса, прояснения события вопроса его объяснение или описание. Структура вопрошания «подобна» структуре со–бытия бытия. Именно это позволяет нас вопрошать о бытии, надеясь на ответ, который есть развертывание нас самих, вопрошающих о бытии, а также наше определение/ о–пределивание.

О–пределение/ определение

Определить какой-нибудь предмет или явление нам кажется подчас довольно легко. Возьмем, например, столовый нож. Мы говорим, что данный нож сделан из железа, ручка деревянная, служит для резки хлеба или овощей и тому подобных предметов. Чаще всего этого вполне достаточно. Но если присмотреться, даже не очень внимательно, то мы увидим, что данные определения явно недостаточны, ибо мы, определяя некий «неизвестный» нам ранее предмет, — нож — ссылаемся на также довольно туманные определения. Структура определения, используемая нами довольно проста и может быть описана формулой S есть P, M, N.., где S это субъект или сам лежащий передо мной столовый нож, а P, M, N это некие сущности, с которыми с помощью связки есть мы соотносим данный субъект. Иными словами, структура может быть в конечном счете сведена к субъектно-предикатной форме суждения. Таким образом, определяя нож, мы выделяем определенные сущие, с которыми мы соотносим данное сущее и благодаря этому очерчиваем границы со–бытийности предмета. Предмет, сущее могут вообще быть сущими, когда мы можем его ограничить, ибо в противном случае он выступает как некое недифференцированное «образование.» Но «хитрость» данного процесса состоит в том, что «налагая» границы на сущее, мы этим самым жестом, эти границы и преступаем.

Итак, мы взяли для примера предмет, столовый нож и описали его форму, его вещество, его функцию и т.д. Как правило мы соотносим субъект с так называемыми существенными признака- [21] ми данного предмета. Но даем ли мы этим полное определение предмета? Определение есть о–пределивание, т.е. ограничение, о–граничивание, своеобразная изоляция от других явлений и предметов окружающего мира. О–пределивая что-либо, мы, с одной стороны, соотносим предмет с другими сущностями, но, с другой стороны, мы отделяем его от них неуловимой гранью. Акт соотнесения-отделения осуществляется с помощью связки «есть» которая амбивалентно-разнонаправлена: определяя определенный предмет или явление через другие сущие, она определяет и эти сущие через определяемый предмет.

Как уже указывалось, в процессе определения мы довольствуемся некими существенными признаками определяемого предмета и на этом останавливаемся. Но почему? Ведь определение в идеале должно быть полным. Оно не должно оставлять просвет, или определяемое сущее должно быть отделено «твердой» и непроницаемой гранью. Пускай мы довольствуемся существенными признаками. Но на основании чего мы решаем, что данные существенные признаки являются таковыми? Поскольку именно они определяют нечто сущее к его бытию или делают сущее именно таким, каким оно есть само по себе? Почему мы решили, что именно они определяют нечто сущее к его бытию? Это нам сказал сам предмет, например, нож? Вот я, такой-то и такой-то, именно потому, что данные признаки являются существенными. Но даже если бы нож заговорил, вправе ли мы учитывать его «показания»? То, что я говорю о самом себе, конечно, имеет определенную ценность, но всегда «односторонне», как и то, что говорит обо мне моя жена, моя дочь или мои коллеги. Любые свидетельства обладают неполнотой и потому могут быть приняты с известной оговоркой. Для одного существенно в микроскопе что он позволяет увидеть строение клетки и вести исследования, а для другого, существенна прочность, что дает возможность заколотить гвоздь. Взгляды на существенные свойства того или иного предмета различны не только в разные времена, но и у разных людей одного и того же сословия. Дело, как известно, в той «интеллектуальной точке», позиции человека, который осуществляет акт определения. Таким образом, мы видим, что изначальная включенность человека в со–бытийность «дублируется» изначальной включенностью позиции и ситуации человека в процесс о–пределения/ определивания.

Наконец, в процессе определения/ о–пределивания существен- [22] но следующее: соотнося что-либо неизвестное с другим явлением, и, пытаясь с помощью этой операции его о–пределить, имеем ли мы полную ясность в самом определяющем сущем? Мне вспоминается показательный эпизод, произошедший с одним молодым человеком, который захотел выяснить с помощью Большой советской энциклопедии один вопрос. Он открыл ее, нашел нужную статью и начал чтение. Через некоторое время он увидел, что в данной статье есть несколько понятий, которые ему неизвестны. Тогда он отыскал в энциклопедии и эти понятия. Но ситуация: повторилась, в каждой статье он встречал несколько неизвестных или плохо знакомых терминов, прояснить которые он мог лишь прочитав соответствующие статьи энциклопедии. Ясно, что при подобном скрупулезном подходе для полной ясности одной статьи он должен был бы прочитать всю энциклопедию.

Подобным образом мы должны действовать и для того, чтобы дать полное определение какого-либо предмета или явления. Мы должны будем связать данный объект не только с бесконечностью наличных вещей, но и с бесконечностью бесконечностей их возможных комбинаций. Посмотрим подробнее. Вот передо мной тот самый нож. Я говорю, что он сделан из железа, рукоятка деревянная, служит для разрезания хлеба, мяса и овощей. Я забыл еще упомянуть, что позавчера я порезал им и свой палец, что, без сомнения, является для меня существенным в отношении этого предмета. Можно выяснить, что такое сталь, какой она марки, но можно также вспомнить, что его купила моя жена еще до замужества, и когда я его однажды уронил, то жена сказала, что согласно народной примете должен прийти гость, мужчина, что не случилось… Нужно еще упомянуть, что к процессу определения/ о–пределивания относятся и бессмысленные и негативные определения типа «этот нож никак не есть квадрат числа», «этот нож не участвовал в построении антиномий Канта» и т.п. Таким образом, мы видим, что полное определение даже самой простой вещи нас заставило бы познать и описать/ определить всю Вселенную, соотнеся познаваемый предмет с любым даже возможным сущим. Предприятие, скажем прямо, безнадежное. Конечно, это дает призрачную возможность прийти к познанию всего мироздания исходя из одного какого-нибудь предмета. Действительно, изучая этот нож можно сказать многое не только о его владельце, но и о человеке вообще и о всей современной цивилизации, уровне ее производства и т.д. В единой монаде отображается вся Все- [23] ленная, как говорил Лейбниц. Или, перенеся «действие» в онтологию, бытие конкретного сущего способно развернуться в событие/ со–бытие всего универсума.

Дело обстоит следующим образом. Прежде всего, в движение определения включается движение границы. Когда мы, пользуясь субъект-предикатной формой, проводили ограничение, то мы не только «налагали» на сущее границы, но, одновременно, мы их преступали. Когда мы говорим, пользуясь не совсем корректной логической формой S есть P, то тем самым мы одновременно изначально говорили и следующее: S не есть Р, ибо если бы S было тождественно P, то не было бы нужды вводить это самое P. Кроме того, мы этим самым полагаем, что S есть не–S, ибо если мы говорим, что S есть P, то одновременно говорим, что S является, поскольку оно есть P, иным по отношению к самому себе, т.е. может быть развернуто диалектически.

Эта диалектика базируется и развертывается на основании диалектики границы.

Граница

Как уже отмечалось, определить нечто сущее — это о–пределить, наложить предел или границу. Определение/ о–пределивание, следовательно, есть акт ограничения или о–гранивания. Ограничение/ о–граничивание от–секает от любого сущего нечто ему иное. Благодаря этому определение/ о–пределивание создает или проявляет отношение, относит сущее в мысли к другому. Таким образом, ограничение/ определение одновременно от–секает и соединяет. Акт определения изначально антиномичен. Граница, грань также антиномична, как принадлежащая сущему и иному. Вопрос об определении оказывается вопросом об ином.

Иное для определяемого сущего распадается на иное-само-по-себе и иное-для-определяемого сущего. Иное и как иное-само-по-себе и как иное-для-определяемого-сущего также антиномично, поскольку акт мысли об ином всегда исходит из самости определяемого сущего. Тождественность определяемого сущего в самом себе в своем движении также невозможна без иного, что было показано уже Фихте в движении «Я» и «не–Я». Иное и самость определяемого сущего коррелятивны. Таким образом, вопрос об определении перемещается в сферу отношения.
[24]

Отношение существует лишь как проникновение через границу. Граница в начале движения отношения становится разомкнутой, прозрачной, без чего невозможно само отношение. Но ее прозрачность не абсолютна и не позволяет определяемому сущему потерять свою замкнутость и «вытечь» в индифферентный мир. Благодаря постоянному воздействию стягивающейся и размыкающейся границы отношение невозможно как нечто самосущее. Отношение лишь выявляет стягивание и размыкание границы, проявляет ее саму, первоначально не проявленную. Более того, отношение и есть граница, край.

В первичном акте определения, который явился нам как от–сечение, проявлена чистая негативность. Негативность как импульс движения, как исток. Сама граница, которая вначале полагается без определенности самой себя, и есть негация, правда уже нельзя сказать, что она чистая негация. Граница есть утверждение первоначальной негативности. Негативность благодаря этому является утвердительной, и, следовательно, первичная негация, которая начинает движение и утверждает само сущее, должна быть позитивна. Таким образом, чистая негация есть чистая позитивность.

Отношение устанавливает и проявляет границу. Без данного акта мысли невозможно ни начало, ни продолжение движения. В противном случае все погружается в индифферентность и без-относительность. Эта первичная индифферентность, которая не имеет отношение ни в себе, ни во вне, может быть названа абсолютом (поскольку ей ничего не противопоставляется), вещью в себе. Мысль как мысль становится лишь в отношении. Отношение же всегда двойственно: определяющий, определяя нечто, выявляя отношение одного сущего и другого сущего, выявляет отношение себя к определяемому сущему. Таким образом, в отношении изначально положено определение/ о–пределивание как определяемого сущего так и самого определяющего. Мышление в акте определения, своим свободным выбором (почему взято данное отношение, а не другое, почему оно существенно и сущностно) очерчивает свою собственную границу. Граница, определенность мышления, таким образом, есть произвол, свобода. Отношение, как определение/ о–пределивание мышления через определение/ о–пределивание сущего и самого себя, заставляет искать свободу, которая ограничивает и определяет самого мыслящего индивида.
[25]

Переход от мысли, определяющего к мышлению и мыслящему индивиду не есть некорректность рассуждения или несоблюдение старинного логического правила А=А, т.к. рассуждения о всеобщности мышления в отрыве от индивидуального мышления беспочвенны.

В отношении, как устанавливающем границу, ранее мы увидели положенными чистую негативность и чистую позитивность. Теперь мы увидели мерцающую внутри отношения свободу. В отношении, которое полагает определенность, свернуты и субъект и объект и мыслящий индивид. Но само отношение выступает как первоначально индифферентное, как сплавленность любой возможности. Иными словами, положенное отношение, полагает вместе с собой со–бытие внутри события бытия.

Далее, граница есть формуюшая причина сущего, ибо без этого не стоит и говорить о сущем как сущем, поскольку в противном случае нет грани-границы, которая дает сущему быть сущим, т.е. ограниченным сущим. Но ограниченное сущее сразу же разрывает скованность границ и вступает в со–бытийность бытия всего сущего, как места, топоса любого бытия.

Разобранная выше диалектика границы страдает существенным недостатком — интеллектуальное движение идет не от со–бытийности бытия сущего, а от бытия, словно сущее есть некое монадоподобное образование, а отношения проявляются лишь потом. Это происходит, поскольку мы брали лишь одно «измерение» данной проблемы, то есть рассматривали лишь «вырванный из контекста» со–бытия момент. Поэтому данную диалектику необходимо дополнить и развернуть исходя из со–бытийности события. Но уже даже этот момент в диалектике границы проявляет для нас следующее три «первичные данности»:

  1. положенность иного в бытии и, соответственно, связи;
  2. положенность человека в бытии, и, соответственно, положенность идеальности;
  3. положенность свободы в бытии;

Эти три положенности говорят о со–бытийности, которая проявляется и в границе. Прежде всего, и это стоит подчеркнуть, мы имеем положенность границы в самом мышлении одновременно с положенностью границы в сущем.

Эти три положенности и дадут нам возможность двинуться в другом направлении, направлении, изначально заданным со–бытийностью бытия, а именно, положенностью времени в [26] со–бытии.

Время со–бытия


1. Экзистенциальность времени: сигарета Гуссерля

Начало: необходимо начать рассуждение так, как оно начиналось. Начиналось же оно с сигареты…

Я подношу зажигалку к сигарете. Легкое пламя лижет край сигареты. Затяжка — и вспыхивает уголек. Я с удовольствием затягиваюсь, включаю компьютер и сажусь писать о Времени.

Или нет? — Начало было раньше: была ночь и я не мог заснуть, ворочался, смотрел в темноту и думал о Времени…

Может это случилось, когда я решил написать о Времени, когда ради «основательности» прочел работу Гуссерля…

Но и это не Начало. Может быть Начало было в конце тех написанных мною текстов, когда я «подходил» к «проблеме» Времени и, чувствуя себя неспособным и бессильным бросится в эту затягивающую и манящую «воронку», отступал под разными предлогами, делая вид, что не хватило места в данной статье, или сейчас не место и не время для подобного рода рефлексии? Или, Начало было там, в Прошлом, когда я первый раз задумался о Времени, или когда я в первый раз узнал о нем, когда взглянул на бегущую стрелку часов, когда что-то ждал?..

Может быть «истинное» Начало этого текста совпадает с моим Началом — рождением, когда я родился (вернее, меня родила моя мать), когда началась эта жизнь…

Начал много: цитации начала. Следовательно, и в «Рассуждениях о Времени» начал будет много. Они все будут начинаться с вопроса о Времени. Но и онтологически начинается «все» с Вопроса, который дарует(ся) возможностью…

Итак, первый шаг: «Что такое Время?»

Но как об этом писать? Время проскальзывает через любую сетку понятий: оно прозрачно для рефлексии, оно остается всегда по ту сторону моих рассуждений. Так с чего начать? Начало — это уже вотчина Времени. Не будем долго искать Начало — пускай оно будет уже здесь, в сигарете, и в прочитанной работе Гуссерля: для меня и в сигарете, и в работе основателя феноменологии, которая посвящена анализу времени, есть нечто тождественное.
[27]

Когда Гуссерль анализирует внутреннее постижение Времени, он слушает: он слушает музыку, звук, длящийся «тон». Это — его тонус, который вибрирует в его угловатых и каких-то неуклюжих предложениях. Затухающий звук переносится в сознание, он становится оживляемой, в возможности, ретенцией, удержанием. Сознание удерживает, сохраняет звук и этим сохраняет вечно присутствующее и вечно неуловимое «теперь». Через ожидание, протенцию, мы связываемся с будущим. Но все эти феноменологические штудии — лишь копия того, с чего я начал — это сигарета, которую я сейчас сжимаю в губах и которая спокойным угольком блестит в вечернем полумраке моего «кабинета». С одним отличием: у Гуссерля лишь схема сигареты, некая сигарета вообще, бесплотная «идея» сигареты, отстраненный феномен сигареты. Короче, мерно светящийся уголек сигареты — это своеобразное и растянутое, через соприсутствие в настоящем прошлого как ретенций, теперь; еще держащийся на этом угольке пепел — кометообразный хвост ретенций; еще не вспыхнувшая, но которая вот-вот с необходимостью затлеет, часть сигареты — это присутствующее в Настоящем Будущее: ожидание-протенция. Конечно, горизонт прошлого и многое другое из работы Гуссерля не находят в данной аналогии себе места. Но на то она и аналогия. Гуссерлевское внутреннее постижение времени, — повторим, — лишь схема. И в этом-то дело. Внутреннее восприятие Времени у Гуссерля отнюдь не внутренне, оно обезличенно и отстраненно. Скорее всего, можно назвать это внутреннее — внутренне-внешним, что даст возможность корректно говорить об его всеобщности. Внутреннее — ведь очень лично…

«Схематичность», «всеобщность» гусссерлевского постижения Времени не «достают» до Времени, они накрывают отстраненным и стеклянным «колпаком» само подлинное внутреннее постижение Времени: «гуссерлевская сигарета» не горит у меня (как, впрочем, и у Гуссерля) в губах — она еще бесплотнее, чем тот дым, который струйкой бежит куда-то вверх, может быть в трансцендентальный мир платоновских идей…

Теперь все же начнем с другой сигареты, не с идеальной «сигареты» Гуссерля, и ни с той, которую я курил, когда начинал писать текст, ибо она уже давно догорела, а почти с той же… Не будем, также, доискиваться до подлинного Начала, которое невозможно отметить, маркировать… Просто надо начать не с начала, которое все же будет каким-то началом, ибо решая в буду- [28] щем что-либо начать, я уже делаю это будущее настоящим.

Легкое пламя лизнуло краешек сигареты. Я с удовольствием затянулся… Почему с удовольствием? Или я не знаю, что такое сигарета? Минздав прав, я это прекрасно знаю, что она, эта конкретная сигарета, укорачивает и без того не слишком долгую жизнь. Я это знаю: для меня сигарета — поцелуй смерти, ее соприсутствие. Если это соприсутствие кажется чаще всего слишком навязчивым, люди бросают курить. Но я не «бросаю» пока это соприсутствие Смерти. Внутреннее постижение Времени — очень личное, и через сигарету оно дает мне постижение Смерти и небытия, а через них — вечности, но той вечности, в которой мое место утрачено. Что же такое это постижение? Это прежде всего со–присутствие. Это ощущение себя смертью и в смерти. Смертью формуется сущее, Она есть как телос — начало жизни. Она есть жизнь.

Но вернемся ко времени. Еще один подход. Что такое время? Может это мера движения. Время измеряет движение. Но каждому ясно, что Временем можно измерять движение лишь постольку, поскольку оно, движение, и есть уже это самое Время. Мы можем измерить движение временем, но не наоборот. А если уж откровенно, мы измеряем одно изменение другим, не больше.

Все сказанное, однако, пока довольно «туманно», как дым струящийся сигареты. Прежде чем перейти к метафизике времени, следует, наверное, помыслить время как его мыслит здравый смысл, или как его постигали другие мыслители. Прежде всего, когда мы говорим о Времени, мы всегда имеем в виду подразделение на времена. Остановимся на этом.

2. Три времени

Время традиционно разделяется на три части. Это прошлое, настоящее и будущее. Как правило, это разделение представляется геометрическим образом: прямая, с точкой посередине. Точка — это вечно скользящее настоящее, луч в левую сторону (против направления европейского письма, наверное, арабы расположили бы все зеркально противоположным образом) — это луч времени, бесконечно направленный в прошлое, а луч вправо — луч, направленный в будущее. Однако, данное представление явно недостаточно и его пытались углубить или преодолеть. Возможны несколько путей развития данного представления о времени.
[29]

Первый — это путь, который пытается осмыслить Вечность Бога, путь, который нам предлагает бл. Августин. Он начинает с признания человеческого обыкновения мыслить три времени. Три времени — нечто субъективное: «Поэтому мне и кажется, что время есть не что иное, как растяжение, но чего? не знаю; может быть самой души». 4 Кроме того, и будущее, и прошедшее удостоверяются в настоящем, поэтому правильнее будет именовать их не просто будущем или прошедшем, а будущее настоящего и прошлым настоящего: «Три времени эти существуют в нашей душе, и нигде в другом месте я их не вижу: настоящее прошедшего — это память; настоящее настоящего — его непосредственное созерцание; настоящее будущего — его ожидание» 5. Но истинно ли подобное разделение времен? Для бл. Августина истинное — это соотнесенность с Богом, взгляд с точки зрения Бога. Для Бога же не существует нашего времени: «Ты не во времени был раньше времен, иначе Ты не был бы раньше всех времен. Ты был раньше всего прошлого на высотах всегда пребывающей вечности, и Ты возвышаешься над всем будущим: оно будет и, придя, пройдет… Все годы Твои одновременны и недвижны: они стоят, приходящие не вытесняют идущих, ибо они не проходят… Сегодняшний день Твой — это вечность…» 6 Иными словами, Вечность оказывается Вечным Настоящим Бога, поскольку для Бога нет ни прошлого ни будущего, а Вечное настоящее, которое объемлет в себе трехчленное деление человеческого времени. Таким образом, уже бл. Августином выделяется субъективность времени. Время — это нечто внутреннее. Постижение времени как внутреннего, субъективного начинается с Августина.

Следующий путь — это своеобразный отказ от пространственного представления о Времени А. Бергсона. Бергсон осмысливает текучесть времени: «Времени свойственна текучесть: уже истекшее время образует прошлое, настоящим же мы называем то мгновение, где оно течет. Но здесь не может быть речи о математическом мгновении. Без сомнения, существует идеальное настоящее, чисто умозрительное, — неделимая граница, отделяющая прошлое от будущего. Но реальное, конкретное, переживае- [30] мое настоящее… необходимо обладает длительностью.» 7 Время перетекает из прошлого в настоящее, а настоящее — это место, где оно течет. Кроме того, Бергсон вводит понятие длительности, которое отличается от абстрактного и математизированного времени. Настоящее обладает длительностью, или, если мы немного забежим вперед и воспользуемся результатами последующего рассуждения о различении времени и длительности, настоящее обладает длительностью или настоящее длительно, существование обладает длительностью (durée) или существование длительно. Мы не может утверждать, что бытие длительно или бытие обладает длительностью, время обладает длительностью или время длительно. Но чем и кем удостоверяется эта длительность?

Прежде чем подойти к памяти, как то, что удостоверяет Время, рассмотрим экзистенциальность Времен. Настоящее есть момент длящейся экзистенции, то в чем мы пребываем и присутствуем. Прошлое мы воспринимаем как сбывшееся, как удержанное, как умершее настоящее. Будущее предстает перед нами как ожидание, как то, что мы ожидаем, ждем. Времена экзистенциальны, ибо лишь мы удостоверяем их в различных модусах нашего сознания. Будущее дается в модусе ожидания или в модусе возможного и наступающего присутствия, настоящее в модусе непосредственного присутствия, а прошлое в модусе удержанного присутствия. Таким образом, мы всегда говорим о присутствии, т.е. мы удостоверяем своим присутствием длительность и разрывы единого Времени. Но удостоверяем мы это лишь потому, что данный процесс удостоверения есть самоудостоверение. Мы удостоверяем собственную длительность и собственное присутствие. Встает закономерный вопрос: «Присутствие где, в чем, по отношению к чему?» Однако вопрос о присутствии, когда он касается Времени, Бытия, самого присутствия есть вопрос о при–сутствии, или вопрос о со–временности, со–бытии. Ответ на него не идет путем отсылок, отношений (где, когда, по отношению к чему и т.п. есть связывание отношениями и отсылками), а путем самоуглубления, где при–сутствие есть само «сутствие», нахождение «при сути» дела, а со–бытие — Бытие, современность же, через со–временность, — само Время. При–сутствие удостоверяет себя [31] само и этим определяет/ о–пределивает(ся).

При–сутствие же дается как при–сутствие человеческой экзистенции, которая есть эк–зистенция, т.е. изначально интенциональна и есть то, что выступает, преступает за любые пределы, и прежде всего пределы, положенные осмыслением Времени как прямой линии с одной опорной точкой (настоящее) и двумя направлениями (будущее и прошлое).

3. Память

То, что позволяет нам вообще говорить о трех временах базируется на памяти, ибо без памяти мы едва ли смогли бы выйти за пределы настоящего, даже если это будет «вечное настоящее» Бога. Память — это сохранение прошлого. Без этого сохранения прошлого невозможно существование. Память нам не просто дает возможность думать о времени, она дает возможность нам вообще думать, быть людьми. Можно сказать, что мышление невозможно без памяти, мышление — это, прежде всего, память. Но даже больше, память является необходимым условием существования нас как живых существ.

Обыденное же мышление соотносит память скорее с прошедшим. Но сама экзистенциальность времен невозможна без памяти, т.е. память есть удержание, власть над как прошедшим, настоящим, так и над будущим. Кроме того, память есть само условие и причина экзистенциальности времени. Память, как условие и власть, рассматриваемая как экзистенциальность временного присутствия и есть самоудостоверяющее при–сутствие, именно поэтому она есть то, что дарует со–бытие события бытия, со–временность современности.

В нашей мыслительной деятельности мы постоянно связываем, согласуем наше прошлое и наше настоящее. Например, когда я говорю что-либо, то я с неизбежностью пользуюсь не только словами, которые как бы приходят ко мне из прошлого, ибо они мной усвоены никак не в настоящий момент, тем самым вспоминая весь предыдущий опыт человечества, который создал речь. Наконец, я использую способность моего голосового аппарата удерживать и воспроизводить предыдущие моторные схемы, которые обеспечивают произнесения определенного звука и осмысленной речи.

Теперь вспомним представление о трех временах. В какой [32] точке (если вообще можно говорить о правильности пространственного представления времени) прямой я нахожусь? В настоящем? Но что такое для меня настоящее? В своей деятельности я постоянно соотношусь с прошлым и постоянно ориентируюсь на будущее. Настоящее содержит в себе не только непосредственное прошлое (ретенции, удержания), но, как ориентированное на действие, предвосхищает будущее (протенция). Настоящее строится как определенная длительность, она не может быть точкообразной: невозможен мгновенный срез, мгновение всегда растянуто. Более того, прошлое может быть настоящим, когда я вызываю в памяти события, когда я полностью ими поглощен. В том же смысле я могу оказаться в и будущем, как правило я уже предвижу его на несколько шагов вперед. Это имеет в виду бл. Августин, когда говорит о настоящем настоящего, будущем настоящего и прошедшем настоящего. Время протекает в одной «точке» настоящего, в этой «точке» сконденсированы все времена.

Именно поэтому я не могу сказать, что я живу в непосредственном настоящем, я имею дело с определенной длительностью, которая есть связь всех трех времен: воссоздание удержанного прошлого переплетено с ожиданием будущего. Будущее так же вспоминается как вспоминается прошлое.

Удержание, которое позволяет нам говорить о присутствии прошлого в настоящем, связывает материю с «жизнью духа». Человеческое сознание откладывает в материальный резервуар хранилища памяти свою вечно меняющуюся ситуацию. Мы постоянно изменяем свою память, мы ее формуем. Но это изменение памяти не есть только наше действие, память формуется и внешними воздействиями, которые мы можем как заметить, так и упустить из поля нашего зрения. Это формование есть двуединый процесс, который и есть наше самоудоствоверяющееся при–сутствие и постоянное само–определение. И самоудостоверение, и само–определение есть определение не только нами нас самих, но и иным нас самих: внешний мир нас формует через наше самоформование. Мы находимся в процессе взаимоформования. Сама материя, сохраняющая форму, со–хранит ее с другими сущими, со–участвующими в этом со–хранении. Напомним, что мы постоянно находимся в со–бытийности события и поэтому любое «движение» в одной сфере, сразу же видоизменяет конфигурацию всего со–бытия.

Сама же «материальность», с помощью которой мы можем [33] осуществлять при–сутствие, является также как бы застывшим в ином «временном измерении» временным потоком. Через форму, которая как граница стягивает-разделяет ее, она, материальность со–бытийствует в со–бытии, конституируя саму себя и иные сущие.

Память, как со–хранящая форму со–бытийности, со–бытийна «материальности» и, соответственно, «материальность» со–бытийна памяти. Память, кроме того, сущностным образом является пониманием, поэтому сама «материальность» как сфера внешней реальности, со–участвует в понимании, участвуя в взаимоконституирующем процессе понимания.

4. История времени со–бытия: со–мышление в со–бытийности истории

Рассмотрев внутренний «домен» времени — память, мы перейдем в другую область времени. Эта сфера — история со–бытийности бытия. Вообще слово «история» имеет два тесно связанных значения. Когда мы говорим, что с кем-то произошла такая-то история, то мы имеем в виду обрисовать или описать некую ситуацию, которая так или иначе характеризует этого человека. История в этом случае не имеет некоего «вселенского» значения. Когда же мы говорим об истории как о науке, то в понятие истории мы вкладываем представление о всемирном (или национальном, или касающемся какого-либо человеческого знания, например, история лингвистики и т.п.) временном «потоке». Эти два значения довольно тесно связаны: история как со–бытийность ситуации и история как процесс, поток, связывающий, вернее развертывающий, ситуации. Первое значение описывает временную ситуацию человека и благодаря этому описанию определяет его. Второе описывает историю вообще, т.е. относится к определению/ о–пределиванию любого сущего в общем пространстве со–бытия.

Описание и есть история как определение, а значит о–пределивание. Определение есть описание: смысл того или иного события выявлен в его описании. В самом деле, если мы рассмотрим жизнь отдельного человека, то для нас значимо лишь описание его жизни, и это описание полностью определяет данную фигуру, данного человека. Благодаря такому описанию мы имеем определенную форму, которая и формует данного индивида. События его жизни есть как бы грани этой формы. Этим са- [34] мым мы описываем со–бытийность события его жизни.

Событие осмысленное как со–бытие дает нам совершенно иное направление мысли: со–бытие (со–бытия) жизни есть форма, которая о–пределивает индивида. Со–бытие также должно быть осмысленно исходя из современности. Но и опять, современность должна быть осмысленна в своем изначальном значении как со–временность. Теперь сформулируем подобное утверждение в отношении истории.

Итак, со–бытие истории есть со–временность. Именно поэтому история как со–временность всегда оказывается современностью и является о–пределиванием любой исторической ситуации.

Сказанное о со–бытийности события вписывает индивида в общий поток исторического течения и свершения. Историческое событие как со–бытие имеет смысл. И этот смысл мы можем подвергнуть дескрипции, описанию. Описание любого исторического события есть его определение. Но можем ли мы настаивать на однозначности определения, однозначности, единственности смысла? Если мы продумаем историческое событие как со–бытие, то мы увидим, что со–бытийность события не может быть однозначной, оно как со–бытие всегда имеет множественность и открытость. Оно формуется, определяется не только в тот период, когда оно собственно имело место, оно постоянно при–сутствует в настоящем. Прошлое событие есть всегда настоящее прошлого события. В этом при–сутствии, «сутствии», существовании проявляется изначальная открытость со–бытийности события. Историческое событие/ со–бытие разомкнуто и всегда присутствует в настоящем. Оно не просто в модусе воспоминания может со–присутствовать и со–бытийствовать настоящему, но и быть им и даже через него быть, со–бытийствовать будущему. Прошлое через со–бытийность определяет/ о–пределивает настоящее и будущее. Таким образом, мы можем сказать, что история имеет не одно направление, она разнонаправлена: «вектор» идущий из ожидаемого будущего через настоящее к прошлому оказывается, через со–бытийность, одновременно, «вектором», идущим из прошлого в будущее. Мы даже можем сказать, что оно как со–бытие не имеет направленности. Направленность формуется событием/ со–бытием.

Подобным же образом мы должны помыслить и современность/ со–временность: оно не обладает как событие/ со–бытие каким-либо о–пределяющим его направлением. Направленность [35] современности/ со–временности, опять-таки, формуется/ определяется событием/ со–бытием. Тоже самое мы должны сказать о Времени и об его так называемой однонаправленности.

Бытие времени со–бытия

Пришло время еще раз задать вопрос: «Что же все-таки время?», чтобы перевести рассуждение в онтологическую плоскость. Когда мы его мыслим? Обладает ли что-либо временем, или наоборот, оно обладает чем-либо существующим.

Для этого мы должны восстановить сказанное выше о бытии. Когда я могу сказать, что нечто сущее существует? Например, когда я говорю, что существует сигарета, которую я собираюсь закурить? Я могу утверждать, что она существует лишь постольку, поскольку попадает в поле моего зрения или ощущения в определенный временной промежуток. Более того, невозможно сказать о каком либо сущем как о существующем, если оно не просуществовало (зависимо или независимо от моего ощущения, гипотетически или в возможности — пока нам это безразлично, как и безразличны тонкости, например, существование абстрактных понятий и т.п.) определенное время. Таким образом, мы можем сказать, что сущее предполагает временность, более того, сущее обладает существованием лишь поскольку это существование есть время. Мы не можем помыслить сущее не обладающее временным существованием. Быть — это обладать временным существованием. Бытие и время суть одно и то же, поэтому говоря о бытии, мы говорим о времени.

Сущее, как сущее, ограничено. Граница по сути формует сущее, т.е. граница делает сущее сущим, определяет/ о–пределивает сущее. Безграничное не может быть сущим, поскольку неопределимо/ не–о–пределиваемо. Таким образом для того, чтобы быть, необходимо быть ограниченным. Сказанное о том, что граница формует сущее, необходимо понимать следующим образом: граница есть как формующее сущее, так и сама форма. Граница и форма уже не есть существование, сущее, поскольку она формует сущее. Граница бесконечно исчезает и, в тоже время, упрямо полагается. Она неуловима и все же она есть. Ее бытие — в неуловимости, ускользании. Граница полагается как связь и разделение одновременно. Существование сущего, которое полагается границей, полагается вместе с существованием иного. Иное — это [36] тоже сущее (сущие). Это иное отделено границей. Граница разделяет и, одновременно, соединяет. Бытие сущего поэтому есть со–бытие. Более того, бытие сущего всегда со–бытие. Сущее всегда со–бытийно, поскольку без со–бытия нет границы и, следовательно, нет и бытия самого сущего.

Граница выделяет между сущим различие. Но это еще не есть действительное различие, ибо в этой сфере мы имеем скорее пра–различие, которое выявляет скорее сходство, поскольку два сущих бытийствует одинаково. Это пра–различие есть граница, а следовательно форма. Сущее, как обладающее бытием/ со–бытием имеет место, топос. Границей, формой, пра–различием и отношением определяются место, топос сущего.

Поскольку же со–бытие бытия есть время, то необходимо для точности анализа также вести аналогичную дистинкцию в отношении времени. Мы будем различать длительность и время. Если я могу сказать, что длительность есть, бытийствует, временствует, то я не могу в том же отношении сказать: время есть, время бытийствует, время имеет временность.

Теперь мы можем то же самое утверждать и о длительности и о времени. Если я удерживал в отношении бытия различие между сущим и бытием, то необходимо так же удерживать различие между временем и длительностью. Если говорю, что длительность бытийствует или длительность есть, то я не могу то же самое утверждать о времени в том же самом смысле, как это сказано о длительности: время бытийствует или время есть — это уже нечто иное. Также я могу сказать, что длительность временна или обладает временностью, но совсем другое — время обладает временностью.

Далее. Длительность, как сущее, ограничено. Граница, по сути, формует сущее, т.е. граница делает длительность (сущее) длящейся, определяет/ о–пределивает длящееся (сущее). Безграничное не может быть длительностью, поскольку неопределимо/ не–о–пределиваемо. Таким образом, чтобы длиться необходимо обладать ограниченной длительностью. Сказанное о том, что граница формует длительность необходимо понимать: граница есть как формующее длительность, так и сама форма этой длительности. Граница и форма уже не есть нечто длящееся, длительность, поскольку она формует длящееся. Длительность длящегося сущего, которое полагается границей, полагается вместе с длительностью иного. Кроме того, это иное полагается внутри самой длительно- [37] сти как плотность и разнонаправленность трех времен. Но Иное есть также Иное длящееся сущее. Это иное отделено границей. Граница разделяет и, одновременно, соединяет. Временность длящегося сущего поэтому всегда со–бытие. Более того, временность длящегося сущего всегда со–бытие. Длительность сущего всегда со–бытийно, поскольку без со–бытия нет границы и, следовательно, нет и времени/ бытия самого сущего.

Со–бытие длящегося сущего имеет «плотность» и «многомерность». Эта «плотность» и «многомерность» даются как со–бытийность всего сущего, ибо в со–бытии имеется возможность всего сущего. Эта возможность всего сущего есть Вопрос, и само Бытие есть Вопрос о Бытии, изначальный Вопрос. Вопрос заключен в со–бытийность события бытия. Вопрос, который пробрасывает(ся). Вопрос есть возможность. И этой возможностью о–пределивает(ся) Бытие. Существование сущего лишь даруется возможностью ответа на этот Вопрос. Эта возможность как о–пределение может быть описана и это описание само включено в со–бытийность бытия. Именно включенность описания дает нам право и возможность «уловить» бытие как со–бытие.

Анализ времени показал, прежде всего, его событийность. Время не может быть разделено на три времени. Подобное разделение времени лишь стартовая позиция для проникновения в подлинную со–бытийность времени. Время, как и бытие, данное как со–бытийность дается как «многомерное», «многопластовое», как «сплавленность» трех времен и вечности, как их со–присутствие. Оно проявляет и о–пределивает со–бытие, но определивает его как открытое, незамкнутое пространство.

Примечания
  • [1] Наверное наиболее радикальным в этом смысле был не Хайдеггер, а Гегель, «необычный» язык которого мог показаться для немецкого философского сообщества, привыкшего к латинизированному варианту профессиональной речи, чересчур тяжеловесным и вульгарным.
  • [2] Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. М., 1974. С. 215.
  • [3] Там же. С. 220.
  • [4] Августин Аврелий. Исповедь. М., 1991. С. 303.
  • [5] Там же. С. 297.
  • [6] Там же. С. 291-292.
  • [7] Бергсон А. Материя и память. / Бергсон А. Cобр. соч. в четырех томах. Т. 1. М., 1992. С. 246.

Добавить комментарий